– Чудеса! Ведь тебе, бабушка, верно уже за восемьдесят?

– Девяносто три, красавчик!

– О'кэй! А мы проверяем от шестнадцати до семидесяти пяти. Тебя не надо проверять, бабушка. Иди домой.

– Это как же домой! Это что ж, так мне и помирать без проверки? Доктору Осслопу я чего скажу? Ты мне тут колесо не крути, парень. Проверяй и справку давай. А не хочешь проверять, я жаловаться пойду. Я законы знаю... Не смотри, что старая. Меня знаешь до чего боятся? Соседа Смайса три раза из петли вынимали. Вот так!.. Давай свое дело делай и помалкивай.

– Вот поговори с такой. Ну и денек. Собачья должность. Послушай, бабушка...

– Раздеваться, что ль, красавчик? Совсем, что ли?

– Этого еще не хватало. Подожди! Ты что, первый раз тут?

– Первый раз, миленький.

"Ясно! И спрашивать нечего было. Эти проверки ввели десять лет назад. Ей уже тогда было за восемьдесят. Что за осел послал ее".

– Эй, слушай, бабушка, ничего не выйдет. Машина не в порядке.

– А ты поправь. Мне не к спеху. Подожду.

– Долго ждать.

– Ничего. Я работку с собой взяла. Буду вязать помаленьку.

– Вот старая ведьма!..

– Чего-чего?

– Это я с машиной, бабушка, разговариваю.

– Ну давай-давай...

Вспыхивает большой экран на стене. На экране лицо инспектора Смита начальника отдела в федеральном бюро по проверке лояльности. Сержант Джонс вскакивает с места и застывает в положении "смирно".

– Докладывайте, сержант, - разрешает с экрана инспектор.

– За время моего дежурства, - начинает Джонс и умолкает, похолодев от ужаса. "Бабка, - вспоминает он.
– Проклятая бабка! Если инспектор ее заметит..." Перед глазами Джонса вспыхивают огненные строки параграфа N_186 - "присутствие посторонних в аппаратной во всех случаях, когда оно не вызвано непосредственной необходимостью определения индекса лояльности, строго запрещается". Джонс косит глаза в угол аппаратной. Старуха расставила складной стульчик и, сидя на нем, быстро двигает спицами: вяжет что-то длинное, как солитер.
– За время моего дежурства...
– хрипло повторяет Джонс.

– Что вы там мямлите!
– раздраженно бросает с экрана инспектор. Забыли форму отчетности? Число прошедших проверку за последние сутки, средний индекс лояльности, количество профилактических арестов. Я жду.

– "Суммированный суточный итог работы районного пункта по проверке лояльности, - вспоминает Джонс параграф N_217 "Особых правил", - является секретным и ни при каких обстоятельствах не подлежит разглашению. За разглашение виновный..." - дальше мысли Джонса начинают путаться.

– Ну же, - кричит с экрана инспектор.
– Вы что, пьяны, заболели?.. Цифры, быстро!

– Семьдесят восемь, девяносто и пять десятых, ноль, - шепчет Джонс.

– Хорошо. Обращаю ваше внимание, сержант, на несколько завышенный средний индекс лояльности и особенно на отсутствие профилактических арестов, - цедит сквозь зубы инспектор.
– Проверьте место нуля индикатора лояльности, а при подведении итогов округляйте в сторону уменьшения. И не будьте формальны. Вызывайте ваших клиентов на откровенность. Вы поняли? Завтра в тринадцать ноль-ноль сами явитесь для внеочередной проверки лояльности. Все!

Экран гаснет, и сержант Джонс вздыхает с облегчением. Потом с ненавистью смотрит на старуху.

– Ну, погоди, - бормочет он.
– Я тебе устрою "рентгену" по всем "индиксям". Ведь, кажется, был такой один пункт в правилах...

Джонс торопливо листает пухлый томик "Особых правил".

– Ага! Есть: "Каждый совершеннолетний гражданин, находящийся в здравом уме и твердой памяти..." Гм, в здравом уме, - повторяет Джонс и с сомнением косится на старуху...
– Ничего, сойдет, - тут же решает он. Значит, "находящийся в здравом уме... может быть в любое время допущен к проверке лояльности по собственному желанию". "По собственному желанию" этот параграф никогда не применяется. Не мудрено, что я забыл его.

Джонс откладывает "Правила" и многозначительно откашливается.

– Ну-с, - говорит он.
– Начнем!

Старуха клюет носом. Она задремала.

– Эй, бабушка, - повышает голос Джонс.
– Проснись. Фамилия, имя?

Старуха вздрагивает и роняет вязанье. С испугом глядит на сержанта.

– Фамилия, имя, - повторяет Джонс.

– Фу ты, напугал, - недовольно бормочет старуха.
– Наладил машину-то?

– Наладил! Как тебя звать?

– Меня-то?.. Мелания Фукс по мужу, а девичья моя фамилия Воречек.

– А девичья твоя фамилия мне ни к чему. Фукс, значит. Гражданство у тебя какое?

– Здешнее. Я, милай, тут всю жизнь прожила. Несмышленышем меня сюда привезли. Отец-то мой из Польши перебрался. Еще, почитай, до первой войны.

– Ладно! Иди становись вон туда.

– В шкаф-то в этот? А раздеваться где?

– Да не надо раздеваться. Так все сделаем.

– Ты смотри, милай, делай как полагается. Чтобы все видно было.

– Будет, будет. Ты не сомневайся. Насквозь тебя увижу. Лезь. Вот так. А теперь подумай, бабушка, о том, что тебе больше всего на свете не нравится.