– Ну ладно, может, и шесть гривен даст.

– Ты погоди, давай сочтем, - заволновалась Федосья.
– Если щука сорок?
– Тут она посмотрела испытующе на Фому; Фома качнул утвердительно головой. Щука сорок, а мелочь, ну, скажем, тридцать, это сколько будет?

– Ну, семь гривен, - ответил Фома.

– Вот тебе, значит, меньше и не бери. Это и то задарма отдаем.

– Не даст, так отдашь... Куды ж ее к лешему?

– В Загрядчину отнесешь, в город можешь отнесть.

– В Загрядчину-то можно, а в город, шут его, не ходил! Да и в Загрядчине, кому же там? Попу если, так он ишшо меньше даст...
– раздумывал вслух Фома.

Федосья увидела в этом нежелание нести рыбу и завизжала, перегибаясь:

– Ну, и не надо, когда так! Ну, и не надо! Сами слопаем!

– Что ж, и слопаем, - отозвался Фома.

Сумерки наступили быстро.

Дальний план леса, открывшийся за изгибом реки, уже помутнел, посерел, точно закрыл глаза и щурился от одолевшего сна.

Посинели камыши, почернела вода.

Мелкая рыбешка лениво поплескивала еще на поверхности, потом юркнула на дно.

Федосья ворчала. Ворчала о том, что это не жизнь, а каторга, что с таким лодырем мужиком платка себе не наживешь и что она сама понесет рыбу и к о.Никону, и в Загрядчину, и в город.

– Глянь-кась! А ведь у нас костер, - остановил ее Фома, вглядываясь в противоположный берег.

– Горим! Изба горит! Батюшки!
– всполыхнулась Федосья.

– Фу-т-ты, черт оглашенный!
– не выдержал, наконец, Фома.
– Ей говорят: костер, нет, она свое: горим! Ты разуй глаза-то.

Они приближались к стоявшей на самом почти берегу избе, и действительно шагах в десяти от избы виден был небольшой костер, а около него - ярко окрашенная оранжевым светом фигура.

– И то костер, - успокоилась Федосья.

– Охотник, должно, какой пришел, - соображал Фома.

Федосья пригляделась.

– Да ведь это никак Никишка пришел, право слово, Никишка!
– И, не дожидаясь реплики мужа, Федосья приподнялась и вытянула высоким, острым фальцетом: - Никишка-а!

– A-a?
– глухо отозвалась с берега фигура и, отойдя от костра, остановилась над самой рекой.

Лодка причалила.

– Отмолился?
– с добродушной иронией спросил Фома.

– А похудел-то как!
– одновременно с ним вскрикнула Федосья.

Никишка стоял на берегу и молча и грустно улыбался.

Федосье он приходился родным сыном, Фоме - пасынком. Темный и тонкий силуэт его, с широко расставленными ногами, напоминал сажень, воткнутую в землю. Глаза у него были впалые, лицо бескровное и точно стянутое в нескольких местах узлами; по щекам и подбородку кустилась тощая белесая растительность. Было ему лет двадцать семь - двадцать восемь на вид.

– Где же был-то хоть? Далеко небось ушел?
– опять с усмешкой спросил Фома, когда втащил лодку на берег и поцеловался с Никишкой.

– Куда ж ему далеко уйтить? Тоже сказал! Парень хворый, - вступилась за сына Федосья и покачала головой.

– В Киеве был, - ответил Никишка.

Голос у него был слабый, сдавленный, но в тоне ответа чувствовался задор: он хотел, очевидно, поразить Фому, и Фома действительно поразился.

– Глянь-кась, малый!
– крикнул он изумленно.
– Тыщу верст отшлепал! Это за месяц-то? Врешь, - усомнился он, подумав, - куды те грешному.

– А ей-богу был да еще дня четыре там жил. Чего же мне врать? обиделся Никишка.

– Хорошо там небось, - мечтательно протянула Федосья.

– Хо-ро-шо! Теплынь какая... дома богатые...
– в тон матери заговорил Никишка.
– Никогда бы и не ушел, да ведь жить-то чем? Жить нечем... А хорошо там люди живут! Зима там теплая, говорят... Деревья каштановые прямо на улицах растут, воздух легкий.

– А угодников видел?
– полюбопытствовал Фома.

– Мощи-то? Видел мощи, как же не видать? В пещерах был... Духота там только, в пещерах.

– Духота? Ишь ты! С чего ж бы это?
– любопытствовала Федосья.

– Кто ее знает - отчего... Должно, место такое.

– В земле ведь пещеры-то, дура! Известно, не свежий воздух... А духота потому, что лето, вот те и все, - разрешил недоумение Фома.

Когда первый голод любопытства был утолен, старики решили из мелочи сварить уху, а к о.Никону наутро отнести только щуку. Щуку пустили в сажалку, а остальную рыбу начали чистить все втроем под монотонное повествование Никишки.

Костер ярко горел, вырывал из темного пространства ночи то ветку орешника с крупными круглыми листами, то поседевший от времени ствол липы, то корявый узловатый дубовый сучок, похожий на крепкую, жилистую лапу.