– - Ну, положим, мебель испустит дух раньше.

– - Согласен, -- Васильич с готовностью хохотнул.

– - О чем говорим? Чему хохочем?
– - в лабораторию гуртом возвращались курильщики. Дверь со скрипом заходила туда-сюда, пропуская степенных и кряжистых лаборантов. Евгению Захаровичу показалось, что она устало зевает.

– - Спорим, кто проживет дольше -- машинные языки или мебель.

– - Кто пива не пьет, долго не живет, -- многозначительно произнес некто.

– - Вот и я говорю: пивка бы!
– - шаркающим шагом, последним обеспокоив дверь, в лабораторию вошел длинный, как жердь, Паша.

– - Кто за пивко, па-пра-ашу поднять и опустить!

– - Пивко -- это неплохо, -- подтвердил Васильич.

– - Вот и проголосовали!
– - Паша крутанулся на месте и, отыскав зорким глазом укрывшегося за телевизорами студента-практиканта, по-сержантски гаркнул: -- Слышал Лешик?.. А если слышал, сумку в зубы -- и в центр!

– - Ящичек!
– - заорали из коридора.

– - Ага, может, два?

– - Не рассуждать, курсант!

Лешик красноречиво похлопал себя по карманам.

– - Тогда, мены, гоните бабки. И лучше в долларах.

– - Ничего, карбованцами возьмешь.

"Мены" послушно зашарили по кошелькам. Из коридора потянулись измученные жарой курильщики. В числе прочих Евгений Захарович сунул в исчерканную чернилами ладонь зажеванную трешку. Поучаствовав в важном, поплелся обратно в кабинет. Сенека уверял, что быть добрым -- просто. Надо только этого крепко захотеть. Хлебнувший пива добреет на глазах. Значит... Значит, хотеть пива -все равно что хотеть быть добрым. Стало быть, через час или два все они тут станут добрыми. Целый отдел добряков...

Прежде чем сесть за стол, он придвинул к себе телефонный аппарат и, барабаня по клавишам, набрал номер особой засекреченной лаборатории института. Откликнулся знакомый голос, и не называя имен, Евгений Захарович рассеянным тоном поинтересовался ходом ЭКСПЕРИМЕНТА. Ответили с привычной уклончивостью, с должной долей тумана. Таких ответов Евгений Захарович не любил. Сказав: "Эх, ты, а еще друг!..", он положил трубку. Рассеянным щелчком сбил со стола проволочную скрепку.

Пожалуй, из всего творящегося в здешних стенах ЭКСПЕРИМЕНТ принадлежал к числу того немногого, что его по-настоящему волновало. Плюс окошечко кассы, из которого манной небесной вытекали выдаваемые неизвестно за что дензнаки, плюс зеленоглазая буфетчица из столовой с ароматной грудью и точеной фигуркой. Но если на дензнаки можно было покупать мороженое, а зеленоглазой буфетчицей любоваться издалека и вблизи, то загадки ЭКСПЕРИМЕНТА оставались вне пределов досягаемости. Вокруг этих загадок роилась целая гора слухов, но в сущности никто ничего не знал.

Вернее, знали все и обо всем, но отсутствовал главный компонент знания -ПОНИМАНИЕ. Они знали о госзаказе, знали о том, что куратором секретных работ являлся кто-то из правительства, но за всем этим мало что стояло. Естественно, если не считать тех же дензнаков, которые в виде ежегодных дотаций покрывали многочисленные долги института, позволяя завлабам и отдельным сотрудникам покупать дачные участки и вполне приличные автомобили. Соответственно складывалось и отношению к ЭКСПЕРИМЕНТУ, как к некому неиссякаемому финансовому источнику, дающему институт

у возможность держаться на 1 0плаву и даже временами изображать кокетливый брас. Более серьезно ЭКСПЕРИМЕНТ не воспринимали. Вполне возможно, что аналогичная точка зрения сложилась бы и у Евгения Захаровича, но однажды он побывал ТАМ, и мнение его враз переменилось. Теперь при одном только упоминании слова "эксперимент" мозг его делал охотничью стойку и чувственное восприятие, если его можно было, конечно, изобразить в виде локатора, немедленно разворачивалось в сторону незримых чудес, затевающихся на чердачном этаже института. Увы, секретчики, а их в ин

ституте работала добрая дюжина, блюли иерархию допуска, а Юрий -- тот самый, что пару минут назад бормотал по телефону невразумительное, при всем своем презрении к конспирации изъясняться по телефону открытым текстом откровенно побаивался. И вероятнее всего он был прав.

Евгений Захарович дернул себя за ухо, с грохотом выставил на стол шахматную доску. И тут же засомневался -- играть или не играть? Оптимист играет с собою в шахматы и всегда выигрывает, пессимист -- напротив, всегда в проигрыше. А как назвать тех, кто вообще не хочет играть? То есть, -- ни выигрывать, ни проигрывать?

Евгений Захарович поморщился. Наверное, это или откровенные лодыри, или бесхарактерные тупицы. Значит, он лодырь. Жесточайший лентяй всех времен и народов. Лодырь, потому что тупицей Евгений Захарович себя не считал.

Дремотное состояние все больше опутывало мозг клейкой паутиной. Помассировав нижнюю часть затылка, Евгений Захарович попробовал вызвать в воображении бутылку пива, но увиденное отнюдь не взбодрило. Голова стремительно тяжелела -- и к вечеру, он знал, навалится боль -- огромное змееподобное чудовище, которое, разломив череп надвое, шершаво и жадно станет лизать обнажившийся мозг.