– Здравствуй.
– сказал Алеша мальчику.

– Здравствуй.
– сказал мальчик Алеше.

Они так и не обменялись именами, и никогда у Алеши даже не возникало желания узнать его имени, даже и не вспомнил он, что возможно его как-то называть - этого мальчика, как и многое иное воспринимал он как целое, как... часть своей души. И мальчик поведал ему то, что Алеша уже почему-то слышал когда-то, и теперь только возродились в нем эти воспоминания:

– Далеко-далеко отсюда земля, и мама твоя далеко, но мы сможем перенестись туда с помощью этого вот коня. Ведь это же летающий конь, и его сам давно строю. Раньше мой дедушка, потом отец - теперь вот мне перешло, и скоро-скоро я его завершу - тогда мы улетим.

– Когда же ты завершишь?
– чувствуя легкость и блаженство спросил Алеша, он уже предчувствовал ответ.

– Прямо сейчас и завершу.
– улыбнулся в ответ мальчик.
– Ведь нам же предсказано было, что когда придет мальчик из далекого мира, тогда и будет завершен волшебный конь. И только одно помни - ты должен хранить тайну про коня, потому что если расскажешь то...

Но мальчик недоговорил, он стал прислушиваться, и прошептал:

– Идут, идут... Я останусь здесь, ну а ты выйди в коридор, и закрой снаружи дверь. Беги, что есть сил, но потом вернись. Запомни дорогу. И помни - никому-никому не рассказывай про летающего коня...

Алеша выбежал в коридор, закрыл дверь, и тут увидел, что там все изменилось (чему он тоже совсем не удивился). Прибавилось темного цвета, а в нем пробивались красные сполохи, неподалеку от него распахивалась вниз воронка - закручивалась винтовая лестница - уходила неведомо как глубоко вниз, и поднимались по этой лестнице некие темные, но с ярко горячими красными глазищами фигуры. Шли, казалось, и медленно, но время словно бы провалы забвения делало - вот они далеко, вот уже совсем близко, от них исходил некие звуки - не то заунывное пение, не то просто отчаянный вой. Алеше сделалось жутко, он развернулся, и что было сил бросился бежать.

Он не удивлялся и тому, что не было уже двери на лестницу - он почти сразу же выбежал на улицу, но совсем не на ту улицу, какую ему было нужно. Главное были даже и не формы которые окружали, а замкнутость самого пространства, ни на мгновенье не покидало ощущение, что он просто в исполинской комнате, все еще в доме. Здесь было очень много неких существ, все они шли, все пели или выли, но представлялись такими незначимыми, что Алеша попросту не различал их лиц - все они, однообразные, отплывали куда-то назад, растворялись в небытии. Ему все казалось, что кто-то за ним гонится, а потому он довольно долгое время бежал, все сворачивал на какие-то улочки, закоулочки, и конца края этому не было...

Спереди нарастал гул голосов, и тут он оказался в довольно тесном помещении в котором было набито много народа, и все громко говорили говорили о том, что надо взрывать. Особенно отличался некто, лица которого Алеша не мог разобрать также как и лиц других - он кричал громче всех, и у него были такие же ослепительные кровавые глаза, как и у тех, от кого убегал Алеша до этого. Вот, что говорил этот человек:

– Мы не можем позволить, чтобы красноглазые командовали нами. Сегодня же устроим взрыв, и будем избивать и втаптывать их.

Его слова были поддержаны рокотом всеобщего одобрения, а Алеша был впервые за долгое время удивлен - удивлен тем, что они не видят, что у этого некто самого глаза красные. Ему очень хотелось убежать от этого сборища, так как было очень тесно и душно, и он понимал, что все они говорят ложь, и настолько далеко зашли, настолько привыкли сами себя обманывать, что попросту уже не замечают этого. Он попытался вырваться, однако, толпа оказалась такой тесной, что он и шага не смог сделать, тогда они подхватили и понесли, поволокли с собою. Он уже предвидел, что ожидает его впереди, а потому попытался подняться в воздух, полететь. Да - неожиданно пришло воспоминание, что прежде, хоть и далеко не всегда, удавалось ему летать. И на этот раз ему удалось - взлетел довольно стремительно, но никакого облегчения это не принесло, так как он по прежде чувствовал себя сдавленным, закрытым в каком-то душном, смрадном помещении. Одновременно, он вспомнил, что не сможет никуда улететь, так как это место ограничено, и врезался в некую густую, темную массу - он стал задыхаться, стал вырываться, но ничего не выходило - силы стремительно оставляли его, было жутко. И тогда, не видя какого-либо иного выхода, он рванулся вниз, и в тоже мгновенье оказался зажатым в толпе. Это оказалась толпа красноглазых - они стояли в каком-то уродливом помещении со ржавыми, отекшими стенами, и все говорили-говорили. Алеше стало очень жаль их, он захотел рассказать им про солнечный свет на лестнице, про бесконечную нежность в глазах девочки, чтобы и их глаза засияли, чтобы они были счастливы, а не стояли в этом уродливом помещении, как в железной клети. И тут грянул взрыв и всех их не стало.

Теперь Алеша оказался в толпе их противников, они были очень перепуганы, так как это они устроили этот взрыв, и настолько это было мерзко, что никакая ложь не могла их спасти от боли - ведь до конца никогда не удается погубить душу, всегда, всегда остается в ней хоть малая крапинка света. Но они голосили, они поздравляли друг друга с победой, еще говорили какие-то торжественные, заумные речи, смысла которых Алеша не понимал, да и не было там никакого смысла, кроме жажды забыться.

Алеша вновь попытался протолкнуться, и не смог - эти тела спрессованы были. И тогда он не выдержал, он, в жажде помочь им, а больше - в жажде самому вырваться, с пылом, с жаром, стал рассказывать им про коня. Он говорил, какой чудесный это конь, что он может вынести их из этого ничтожного мирка, в большой, настоящий мир, где столько чудес, и где все они могут излечится. Толпа замолкла - Алеша говорил, и чувствовал, что вся эта живая, болящая громада пристально прислушивается к нему, каждое слово улавливает. И он начал говорить с еще большим жаром. Сначала ему казалось, что поможет, и он уже порадовался, и даже показалось ему, что блеснул живой солнечный свет - но потом, так же как при беге по лестнице, в одно мгновенье осознал, что обречен погрузится во мрак. Слова померкли, и тут же стал нарастать рокот - над ним потешались, ему давали пощечины, ему плевали в лицо, пинали руками и ногами, и все это неслось со всех сторон беспрерывно, без мгновенья перерыва. Вновь и вновь впивалось: "Дурак, идиот, тварь безмозглая!.. Давить таких надо!.." - и его действительно давили, он валялся под ногами, силясь подняться, но уже не мог, они же прыгали на нем, и вопили вновь и вновь: "Дурак!" - в одно мгновенье он почувствовал себя таким разбитым, что зарыдал, и плакал горько-горько - долго плакал, а они его все били и били, как заведенные, и все верещали: "Дурак!.. Идиот!.." И, в конце концов, все его воспоминания померкли, и собственный рассказ о коне показался верхом глупости - не было и не могло быть никаких полетов, ну и ладно!..

И конь, и простор, и все-все прежнее (кроме тех нежных очей - о них он, как ему казалось не вспоминал) - все это показалось ему мерзостной глупостью, как и представляла это толпа, и тут же исчезли удары, смолк рокот голосов. Он поднялся, огляделся, хоть и знал уже, что увидит. Это был тот же город, но уже опустевший, ни одного человека, ни одного слова, время от времени налетал ледяной ветер, поднимал обрывки старых газет, пыль, все это уносил куда-то... Алеша отошел к стене, желая найти опору, прислонился к ней, однако тут стена покрылась трещинами, начала обваливаться. То же происходило и с иными стенами - все они покрывались стенами, обваливались, крошились в пыль и уносились вместе с ветром так же как и пыль, как и обрывки газет. Алеша понимал, что он один, совсем один в этом месте, что вся эта толпа, и все, чем жили они - все стало тем, чем и было - прахом. И тогда же Алеша почувствовал себя очень виноватым, ему даже тошно на себя стало, что он мог отказаться от коня, признать это бредом, и тогда он стал молить: