Поначалу все было просто здорово! Пространство и время бурлили вокруг Класса с методической законосообразностью, как воздушные вихри в аэродинамической трубе. Бормочущие тени, прежде так досаждавшие Горину, благополучно перекочевали в Класс, где и разместились со всеми мыслимыми удобствами. Речи их приобрели приличное ситуации благопристойное равновесие, так что Горин со спокойной душой допустил их к педагогическому процессу. Он с удовольствием отмечал, сколь сложные и прелестные очертания приобретает внутренний мир Героини. Существование уже не казалось пустым, напротив - оно переполнилось до самых краев. Горину оставалось лишь придерживать слишком буйное ветвление сюжета. Он трудился, не смыкая глаз и не покладая рук. Роман разрастался, в его обширной кроне стали заметны пухлые цветочные почки.

5.

Иногда Аля приходила к Учителю в гости. Преисполненная чувства собственного достоинства, она весьма смело разглядывала его лицо и одежду. Подсознательная память будила в ней смутное желание, смысла которого она до поры до времени не понимала. Но однажды, когда Учитель наклонился, чтобы поднять с ковра упавшие листочки ее сочинения, Аля увидела у него на шее необычный красноватый шрам... будто бы совсем свежий... следы маленьких зубов вокруг бледно-лилового пятнышка, подобного тому, что оставляет на нежной коже страстный поцелуй.

О! Какое воспоминание! Какое яркое, сильное и родное! Какая отчаянная жажда!

Бедная девочка, сколько могла, противилась наваждению, но много ли сил у ребенка?!

В один прекрасный вечер Аля забралась к Учителю на колени и, обняв его за шею, положила шелковистую головку ему на плечо. Гагарин растаял. Он стал тихонько качать Алю, как несмышленыша-грудничка, шептать в перламутровое ушко глуповатые учительские стишки, гладить широкой ладонью хрупкие плечики. Он даже не заметил сначала, как девочка вонзила в него остренькие, почти кошачьи, зубки. А когда заметил... Господи прости! несуществующей кровью несуществующего человека

восстановилось - таки вполне реальное триединство: Горин, Гагарин и Аля. Такая вот диалектика!

Между Гагариным и Алей возникла странная мистическая общность, о которой никому нельзя было рассказывать и в которой оба черпали утоление необъяснимой человеческим языком нужды.

" Ну что ж...
– говорил себе Горин, наблюдая,- видимо, так надо! В этом есть лирическое напряжение, без которого произведение было бы слишком пресным".

Аля меж тем росла. Кровь Учителя явно шла ей на пользу. Это было гордое сильное существо, с разумом, трезвым и ярким. Ей уже исполнилось тринадцать, и мир собственных желаний представлялся ей предметом, достойным изображения. Правда, Гагарин временами бывал ошеломлен трагическими отсветами, скользившими по причудливым деталям ее сочинений. Але как будто доставляло удовольствие прикасаться к ранам, повторявшим своими рваными краями незаживающую язву на его собственном теле.

Но тревога уходила, уплывала горечь, когда в минуты взаимного упоения Аля лежала в его объятиях, постепенно насыщаясь и урча при этом, как котенок. Гагарин впадал тогда в экстаз, грезил наяву - кормление прекрасно тренированного зверенка приобретало вид сладостного запретного соития, длящегося целую вечность и никогда не достигающего кульминационной точки... Гагарин даже слегка стискивал руки вокруг теплого гибкого тельца. Но, сытая и счастливая, Аля соскальзывала с его колен и начинала болтать и резвиться, словно бескрылая эльфа на ветке цветущей яблони.

К окнам быстро и неумолимо подкатывала зимняя Ночь. Гагарин оставался один, и Ночь хохотала ему в лицо тридцатью двумя холодными сухими звездами. Зубки тринадцатилетней девочки были влажными и горячими. Зубы декабрьской Ночи цепляли сердце, как ржавые шестерни башенных часов. Голова Учителя седела.

Аля возвращалась в свою ложноклассическую детскую. И не могла уснуть. Зимняя Ночь колыхалась в форточке круглой грудью Полнолуния. Белые деревья готическими аркадами подталкивали низкое небо к острому, как дамасский клинок, зениту. Острие клинка было нацелено прямо в пушистую девчоночью макушку. Аля это чувствовала и готовилась к прыжку. Она знала, что клинок не коснется ее головы. Клинок убивает тяжелых и косных. А она - легкая и свободная. Вон там, среди белых деревьев,- юноша Антиной, не имеющий на себе даже набедренной повязки, - упругое, гибкое, злобное тело. Такое же, как у нее, маленькой беспощадной хищницы...

Погоди, Антиной, я попробую и твое сердце!

6.

Горин встревожился. Ее душа формировалась неуловимо противоположно замыслу. Все чаще он чувствовал - в собственном романе!
– присутствие чуждой, даже враждебной воли. Это была мощная воля, насмешливый, но пока невнятный лик иной судьбы, которою он не умел управлять.

Горин видел, как подергиваются желтоватой пленкой, такие ясные и проницательные, глаза Гагарина, как дрожат его пальцы, когда он ласково касается Алиных волос, как вспыхивают и темнеют, становясь все глубже и недостижимее, Алины зрачки. Гумбертовские поползновения Гагарина были теперь совершенно очевидны. В первую очередь, конечно, Але... Ну и Горину, разумеется.

Ему казалось, Аля просто дерзит дремучей силе, увлекающей ее в душные облака фантасмагории. Она была слишком живая, Аля, слишком настоящая для того, чтобы играть по чужим неинтересным правилам... Какой уж тут, к черту, Горин!

Ах, что за брильянты стекают после купания по спине, между лопаток, по виолончельному бедру, вдоль выпуклых загорелых икр!

Что за слова мерцают в уме, сладко покалывая небо! Я уведу свою судьбу туда, где меня никто не достанет. Я, зато достану любого, кого захочу!