Старухи грубая рука Была над кружевом легка. Она рукою узловатой Плела узор замысловатый.

Старик был стар - или умен, Он поговорки всех времен Вплетал умело в дым махорки. Или, наоборот, ему Все время чудились в дыму Пословицы и поговорки...

Старуха кружево плела. И понял я, что мало стою, Поскольку счастье ремесла Не совместимо с суетою.

Потом стелила мне постель. Кричал в тумане коростель. И слышал я на сеновале, Как соловьи забушевали! Забушевали соловьи!

Забушевали соловьи! Что за лады, что за рулады! Как будто нет у них беды, Как будто нет у них досады... Забушевали соловьи...

Я спал, покуда птицы пели, Воображенье распалив. Потом рассвет струился в щели, А я был молод и счастлив... Давид Самойлов. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, "Феникс", 1999.

КРЫЛЬЯ ХОЛОПА Стоишь, плечами небо тронув, Превыше помыслов людских, Превыше зол, превыше тронов, Превыше башен городских.

Раскрыты крылья слюдяные, Стрекозьим трепетом шурша. И ветры дуют ледяные, А люди смотрят, чуть дыша.

Ты ощутишь в своем полете Неодолимый вес земли, Бессмысленную тяжесть плоти, Себя, простертого в пыли,

И гогот злобного базара, И горожанок робкий страх... И божья, и людская кара О, человек! О, пыль! О, прах!

Но будет славить век железный Твои высокие мечты, Тебя, взлетевшего над бездной С бессильным чувством высоты. Давид Самойлов. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, "Феникс", 1999.

ЦИРК Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно.

А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны.

Там слон понимает по 1000 -русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки.

Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш.

И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок.

А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез.

Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы. Давид Самойлов. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, "Феникс", 1999.

ЗОЛУШКА Веселым зимним солнышком Дорога залита. Весь день хлопочет Золушка, Делами занята.

Хлопочет дочь приемная У мачехи в дому. Приемная-бездомная, Нужна ль она кому?

Белье стирает Золушка, Детей качает Золушка, И напевает Золушка Серебряное горлышко.

В окне - дорога зимняя, Рябина, снегири. За серыми осинами Бледнеет свет зари.

А глянешь в заоконные Просторы без конца Ни пешего, ни конного, Ни друга, ни гонца.

Посуду моет Золушка, В окошко смотрит Золушка, И напевает Золушка: "Ох, горе мое, горюшко!"

Все сестры замуж выданы За ближних королей. С невзгодами, с обидами Все к ней они да к ней.

Блестит в руке иголочка. Стоит в окне зима. Стареющая Золушка Шьет туфельку сама... Давид Самойлов. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, "Феникс", 1999.

СОФЬЯ ПАЛЕОЛОГ Отмерено добро и зло Весами куполов неровных, О византийское чело, Полуулыбка губ бескровных!

Не доводом и не мечом Царьград был выкован и слеплен. Наивный варвар был прельщен Его коварным благолепьем.

Не раз искусный богомаз, Творя на кипарисных досках, Его от разрушенья спас Изображеньем ликов плоских.

И где пределы торжеству, Когда - добытую жар-птицу Везли заморскую царицу В первопрестольную Москву.

Как шлемы были купола. Они раскачивались в звоне. Она на сердце берегла Как белых ласточек ладони.

И был уже неоспорим Закон меча в делах условных... Полуулыбкой губ бескровных Она встречала Третий Рим. Давид Самойлов. Всемирная библиотека поэзии. Ростов-на-Дону, "Феникс", 1999.

ЭЛЕГИЯ Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает - откуда берется!

Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы... Но в доме, в котором живу я - четырехэтажном,Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: - О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы?

А что, если вдруг постучат в мои двери