И к пламенным ногам Мадонны

Класть золотой цветок весны?

Нет! Черной кровью белладонны

Ладони их озарены!

Или грозя бедой диптерам,

Что над нектарником жужжат,

Перед рассветом бледно-серым

Они процеживали яд?

Какой мечтой они в экстазе

Ввысь были взметены порой?

Мечтой неслыханною Азии

Иль кенгаварскою мечтой?

О, эти руки потемнели

Не у подножия богов,

Не у бессонной колыбели

И не от сорванных плодов!

Они - не руки примадонны,

Не руки женщин заводских,

Чье солнце пьяно от гудрона

И опаляет лица их.

Они в дугу сгибают спины,

Они добры, как светоч дня,

Они фатальнее машины,

Сильнее дикого коня.

Стряхнув с себя остатки дрожи,

Дыша, как жар в печи, их плоть

Петь только Марсельезу может

И никогда "Спаси, господь".

Вас, женщин злых, они 6 схватили

За горло, раздробили б вам

В кармине и белее лилий

Запястья благородных дам.

Сиянье этих рук любимых

Мозги туманит у ягнят,

И солнца яркого рубины

На пальцах этих рук горят.

Они темны от пятен черни,

Как вздыбленный вчерашний вал,

И не один их в час вечерний

Повстанец гордый целовал.

Они бледны в тумане рыжем,

Под солнцем гнева и любви,

Среди восставшего Парижа,

На бронзе митральез в крови.

И все же иногда, о Руки,

Вы, на которых сохранен

Губ наших трепет в час разлуки,

Вы слышите кандальный звон.

И нет для нас ужасней муки,

Нет потрясения сильней,

Когда вам, о святые Руки,

Пускают кровь из-под ногтей.

XXXVI

Сестры милосердия

Мужчина молодой, чей взор блестит, а тело

Двадцатилетнее пленяло б наготой

Или которого представить можно смело

В одежде мага под персидскою луной,

Порывистый, неукротимый, непорочный

И гордый первою причастностью своей,

Подобный морю молодому, вздохам ночи

На древнем ложе из брильянтовых камней,

Мужчина молодой грязь видит и увечье,

Уродство мира, содрогаясь, узнает,

И в сердце раненный навеки, только встречи

Теперь с сестрою милосердия он ждет.

Но женщина, тебе, о груда плоти жаркой,

Не быть сестрою милосердия вовек,

Хоть пальцы легки у тебя, и губы ярки,

И пылок черный взор, и грудь бела, как снег.

Непробужденная, с огромными зрачками!

Наш каждый поцелуй таит вопрос немой,

И убаюкивать тебя должны мы сами,

И это ты к нам льнешь, окутанная тьмой.

Всю ненависть свою, и слабость, и томленье,

И все, что вытерпела в прошлом, вновь и вновь

Ты возвращаешь нам, без гнева и сомненья,

Как ежемесячно свою теряя кровь.

Мужчина устрашен, поняв, что ты - обуза.

Одно мгновение тебя он нес, и вот,

Как наваждение, его терзает Муза

И пламя высшей Справедливости зовет.

Все время жаждущий простора и покоя,

Сполна познав неумолимость двух Сестер,

Он обращает вдруг со стоном и тоскою

К природе благостной измученный свой взор.

Но мрак алхимии, но святость познаванья

Ему внушают отвращенье неспроста:

Он тяжко ранен был, вокруг него молчанье,

И одиночество не разомкнет уста.

Пусть верил он в мечту, пусть долгой шел дорогой

Сквозь ночи Истины, но настает пора,

Когда взывает он к таинственной и строгой,

К тебе, о Смерть, о милосердия сестра!

Июнь 1871

XXXVII

Искательницы вшей

Когда ребенка лоб горит от вихрей красных

И к стае смутных грез взор обращен с мольбой,

Приходят две сестры, две женщины прекрасных,

Приходят в комнату, окутанную мглой.

Они перед окном садятся с ним, где воздух

Пропитай запахом цветов и где слегка

Ребенка волосы в ночной росе и в звездах

Ласкает нежная и грозная рука.

Он слышит, как поет их робкое дыханье,