И через семь десятилетий жизнь подтвердит его правоту.

Выписка из протокола заседания Политбюро от 17 января 1929 года: «О пьесе Булгакова „Бег“: Принять предложение комиссии Политбюро о нецелесообразности постановки пьесы в театре». К протоколу добавлено заключение П. Керженцева – заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК: «Тенденция автора вполне ясна. Он оправдывает тех, кто является нашими врагами».

И, как по команде, во всех газетах дружно начали уничтожать Булгакова. Отдел ЦК действует – со сцены снимают «Дни Турбиных». Опытный Керженцев явно решил найти правый уклон в искусстве.

Но у Хозяина были другие планы насчет Булгакова.

Мой отец дружил с Юрием Карловичем Олешей – они оба учились в одесской Ришельевской гимназии. В 20-30-х годах Олеша – один из самых модных писателей. Но потом... нет, его не посадят – просто перестанут печатать. Он будет писать на бумажках ежедневные афоризмы, спиваться и спьяну выбрасывать написанное.

В 50-х он ходил по улицам – нечесаная грива седых волос, шея обмотана грязным шарфом, орлиный нос – и все оборачивались. Так должен был выглядеть старый Пер Гюнт.

Он часто приходил к отцу – просил денег. Они подолгу беседовали. Именно тогда он рассказал, как затравленный Булгаков решился написать письмо Сталину. Эту идею ему подсказал некий подозрительный человек, которого многие считали стукачом. И Булгаков, сидевший без денег и тщетно пытавшийся устроиться на работу в Художественный театр, пишет отчаянное письмо Сталину – просит выслать его на Запад. Тогда, в дни процессов интеллигенции, это казалось самоубийством.

«Все случилось в апреле, – рассказывал Олеша. – По старому стилю было 1 апреля, и мы все разыгрывали друг друга. Я знал о его письме, позвонил ему и сказал с акцентом: „С вами хочет говорить товарищ Сталин“. Он узнал меня, послал к черту и лег спать – он всегда спал после обеда. И тут опять раздался телефонный звонок. В трубке сказали: „Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин“. Он выматерился и бросил трубку, подумав, что я не унимаюсь. Но тут же звонок последовал вновь, и раздался строгий голос секретаря Сталина: „Не бросайте трубку, надеюсь, вам понятно?“ И другой голос, с грузинским акцентом, начал сразу: „Что, мы вам очень надоели?“ После смущения Булгакова и взаимных приветствий Сталин спросил: „Вы проситесь за границу?“ Булгаков, конечно, ответил, как должно, что-то вроде: „Русский писатель работать вне Родины не может“ и так далее... „Вы правы, я тоже так думаю, – сказал Сталин. – Вы хотите работать в Художественном театре?“ – „Да, хотел бы, но... мне отказали“. – „Мне кажется, они согласятся“. И он повесил трубку. Тут же позвонили из театра: просили Булгакова поступить на службу...»

Вся Москва рассказывала о благородном звонке Вождя. Рождалась легенда о всемогущем покровителе искусства и злобных бюрократах, его окружающих.

И Булгаков пишет пьесу «Мольер» – о короле, который один защищает драматурга против злобной дворцовой камарильи. Тот же Керженцев моментально сочиняет донос в ЦК: «В чем политический замысел автора? Булгаков... хотел в своей пьесе показать судьбу писателя, идеология которого идет вразрез с политическим строем, пьесы которого запрещают... И только король заступается за Мольера и защищает его от преследований... Мольер произносит такие реплики: „Всю жизнь я ему (королю) лизал шпоры и думал только одно: не раздави. Я, быть может, мало вам льстил? Я, быть может, мало ползал?“ Сцена завершается возгласом: „Ненавижу бессудную тиранию“ (мы исправили на „королевскую“)... Политический смысл, который вкладывает в свое произведение Булгаков, достаточно ясен...»

Хозяин согласился с предложением Керженцева снять пьесу, но запомнил: только король помогал Мольеру. И отметил готовность Мольера, несмотря на ненависть к тирании, служить этому единственному защитнику.

Старый партиец Керженцев будет расстрелян. А Булгаков уцелеет.

Все время Сталин приучает страну к мысли: за всем следит Хозяин, обо всем мало-мальски серьезном ему докладывают.

В 1931 году обсуждался вопрос о разрушении Даниловского монастыря, переставал существовать и Некрополь, где покоился прах Гоголя. И Хозяин принял решение: перенести прах писателя с кладбища Даниловского монастыря на Новодевичье. Но после перенесения праха возникли странные, точнее, страшные слухи: при вскрытии могилы оказалось, что Гоголь был похоронен... живым.

Литературоведы заволновались, вспомнили завещание Гоголя: «Тела моего не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться».

Доложили Хозяину. Ягоде пришлось дать подробный отчет обо всем, что произошло на кладбище.

31 мая 1931 года (мистическое число!) приготовились к перезахоронению Гоголя. Директор Новодевичьего кладбища пригласил писателей – Олешу, Лидина, Светлова... Пришли и друзья директора. Многих он наприглашал, как на представление, – естественно, кроме священнослужителей. Были и «товарищи» из некоего ведомства, которое, как известно, в приглашении не нуждается.

Гроб вскрыли – и поразились: в гробу лежал скелет с повернутым набок черепом...

Во время перенесения прах был несколько разграблен. Кусочек жилета Гоголя взял Лидин – он его вставил в переплет прижизненного издания «Мертвых душ». Кто-то из друзей директора забрал сапог, кто-то даже кость...

Происшествие Хозяину не понравилось. Ягода получил указание, и уже через несколько дней все похищенное было возвращено в могилу. А в газетах было напечатано официальное объяснение: «В повороте головы покойника нет ничего загадочного. Раньше всего подгнивают боковые доски гроба, крышка под тяжестью грунта начинает опускаться, давит на голову мертвеца, и та поворачивается набок. Явление довольно частое...»

Хозяину не хотелось ассоциаций, ибо в это время он хоронил заживо искусство революции, Авангард – часть Великой утопии.

Начало 80-х. Я сижу на пляже в Пицунде, рядом – Виктор Борисович Шкловский, великий теоретик левого искусства, друг Маяковского. Он абсолютно лыс. На пицундском солнце блестит продолговатая голова. Впрочем, и в двадцать лет он был такой же – совершенно лысый... Все мое детство прошло под знаком Виктора Борисовича, с которым отец сочинял сценарии. Только потом я узнал, что Шкловский был главным создателем теорий великого Авангарда 20-х годов. Сверкающий купол его головы маячил на всех знаменитых диспутах. Теперь ему девяносто лет. Он остался один – все участники тех диспутов давно лежат в могилах, чаще в безвестных, расстрелянные в дни сталинского террора...