"16. 09. 29. Дорогой Иосиф! Молотов заявил, что партийный отдел «Правды» не проводит линию ЦК... (далее она заступается за заведующего отделом, некоего Ковалева. – Э. Р.). Серго не дал ему договорить до конца, стукнул традиционно кулаком по столу и стал кричать: «До каких пор в „Правде“ будет продолжаться „ковалевщина“!.. Я знаю, ты очень не любишь моих вмешательств, но мне все же кажется, что тебе нужно вмешаться в это заведомо несправедливое дело... И мамашу ты обвинил незаслуженно – оказалось, что письмо все-таки не поступало...»

Он сразу понимает: через нее действуют правые, которых много в Академии, недаром Бухарин склонял ее поступать именно туда. И он реагирует:

«23. 09. 29. Татька! Думаю, ты права. Если Ковалев и виновен в чем-либо, то бюро редколлегии „Правды“ виновно втрое... видимо, в лице Ковалева хотят иметь козла отпущения. Целую мою Татьку кепко, очень много кепко...» («Кепко» – так смешно произносила не выговаривавшая "р" дочка Светлана.)

Она была довольна – помогла ему разобраться. Только потом она поймет: в результате пострадал не только Ковалев, но была беспощадно разгромлена вся редколлегия.

Но мы запомним: она заступилась за правых.

И он это отметил.

Правые действительно имели большое влияние в Промакадемии. Вот отрывок из покаянного письма одного из их вождей, Н. Угланова: «Весь 1929 год мы пытаемся организовать кадры своих сторонников. Особенно мы напирали на закрепление правой оппозиции в Промакадемии». И сама Надежда в шутливой форме пишет мужу об этом влиянии: «27. 09. 29. В отношении успеваемости у нас определяют следующим образом: кулак, середняк, бедняк. Смеху и споров ежедневно масса. Словом, меня уже зачислили в правые...»

Но вряд ли он одобрял эту шутку. Когда он боролся – он ненавидел.

«Зашибем» – как писал его друг Молотов.

В 1930 году он отправил ее в Карлсбад – лечить желудок. Видимо, было что-то достаточно серьезное, иначе к немцам он ее не послал бы. И как всегда, в разлуке он полон любви и заботы. Ее болезнь тревожит его: «21. 06. 30. Татька! Как доехала, что видела, была ли у врачей, каково мнение врачей о твоем здоровье, напиши... Съезд откроем 26-го... Дела идут неплохо. Очень скучаю без тебя, Таточка, сижу дома один, как сыч... Ну, до свидания... приезжай скорее. Це-лу-ю».

«02. 07. 30. Татька! Получил все три письма. Не мог ответить, был очень занят. Теперь я наконец свободен. Съезд кончился. Буду ждать тебя. Не опаздывай с приездом. Но, если интересы здоровья требуют, оставайся подольше... Це-лу-ю».

Интересы здоровья, видимо, требовали. Только в конце августа она вновь вернулась в Москву.

В Германии она встречалась со своим братом Павлушей.

Кира Аллилуева-Политковская: «Она к нам в Германию приезжала. Помню, как мы жили тогда в Германии: папа что-то покупал, мама работала в торгпредстве».

(Ворошилов включил Павла в состав торговой миссии – он наблюдал за качеством поставляемого в СССР немецкого авиационного оборудования. Видимо, выполнял и другие задания, как все большевики за границей. Генерал Орлов глухо напишет: «Мы проработали с ним вместе 2,5 года».)

«Папа и подарил ей тот маленький пистолет „вальтер“. Может быть, она ему говорила, что живет плохо. Не знаю, и мама тоже никогда не рассказывала... Но, во всяком случае, пистолет ей папа подарил. Может быть, она ему пожаловалась... Сталин, когда это случилось, все повторял: „Ну, нашел, что подарить“. Конечно, папа чувствовал себя потом виноватым. Для него это было потрясением. Он очень ее любил».

Но это все случилось потом. А тогда, в 1930 году, она приехала из Германии. Он отдыхал на юге. Она поехала к нему, но пробыла недолго – вскоре вернулась в Москву.

«19. 09. 30. По этому случаю на меня напали Молотовы с упреками, как я могла оставить тебя одного... Я объяснила свой отъезд занятиями, по существу же это, конечно, не так. Это лето я не чувствовала, что тебе будет приятно продление моего пребывания, а наоборот. Прошлое лето очень чувствовала, а это – нет. Оставаться же с таким настроением, конечно же, не было смысла. И я считаю, что упреков я не заслужила, но в их понимании, конечно, да. Насчет твоего приезда в конце октября – неужели ты будешь сидеть там так долго? Ответь, если не будешь недоволен моим письмом, а впрочем – как хочешь. Всего хорошего, целую, Надя».

Да, это – ревность. Обычная ревность.

«24. 9. 30. Скажи Молотовым от меня, что они ошиблись. Что касается твоего предположения насчет нежелательности твоего пребывания в Сочи, то твои попреки насчет меня так же несправедливы, как несправедливы попреки Молотовых в отношении тебя. Так, Татька. В видах конспирации я пустил слух... что могу приехать лишь в октябре... о сроке моего приезда знают только Татька, Молотов и, кажется, Серго. Твой Иосиф».

Но она продолжает тему. В шутливом тоне, за которым – ярость.