Мама налила ему супу, разогрела макароны с тушенкой. Женька пил чай с пряниками и от каждой выпитой чашки становился все надменнее. И уже совсем стал непостижим, когда пришла Софья.

Дня через два Петров застал Плошкина укладывающим чемодан.

– До артиста я не вознесся, - заявил Плошкин зло.
– Поеду в Москву, во ВГИК. На оператора.

– Ты же еще и документы не отнес, - сказал Петров.

– Ага.
– Плошкин кивнул.
– Не отнес. Но еще день - и я покушусь на твою жену.
– Плошкин опять кивнул.

Петров не понял, но под ложечкой у него засосало.

– Что?
– спросил он.

Плошкин отвернулся от него, как от психа. Петров пошел на кухню. Там была только тетя.

– Плошкин уезжает в Москву. Говорит, еще день - и он покусится на Софью.

– Покусится, - кивнула тетя.

И только тут Петров понял, о чем они говорят. Он не испытал укола ревности, но Плошкина и Софью ему стало жаль. Ему показалось, что они несчастные.

Провожать Плошкина на вокзал Софья не пошла. Весь вечер она ходила с едва заметной улыбкой. Опустив глаза.

– Женя, - сказала Плошкину на перроне тетя.
– Ты решил правильно. Выучись на оператора. Артист из тебя получился бы никудышный. Ну поезжай с богом. Пиши.

Плошкин прислал из Москвы письмо, сплошное хвастовство, что получил все пятерки и прошел на операторский первым номером. Конечно, были и неприятности - его чуть не выкрали на актерский: фактура, рост, голос, волос.

Когда Плошкин приезжал в Ленинград, он кричал в телефон:

– Красавчик, быстрее, диваны простаивают. Гостиница "Октябрьская".

Они мирно ужинали. Прогуливались по Невскому. Диваны простаивали. Плошкин умел с женщинами только одно - жениться. От него уже четыре жены ушли.

– Поедешь к этому дураку?
– спросила Софья.

– Поеду, - сказал Петров.

Петров получил гонорар за статью о горных славянах. Приплюсовал к нему отпускные - на скромную, но красивую южную жизнь все же не хватало. Просить денег у Софьи Петров считал теперь для себя невозможным.

Он пошел к директору института и, войдя, сказал:

– Арсений, дай мне из своего фонда на лечение - хочу кутнуть. Хоть это и невероятно.

– Ты что, Саша?
– Директор покашлял, конфузливо оглядываясь.
– Ты не болен? Как у тебя с диссертацией?

– Тысяча страниц. Сам понимаю - много. Но мне бы еще страниц двести.

– Ты в своем уме? Немедленно сократи до трехсот. Диссертация должна приходить к оппоненту как радость.

Петров бывал у директора в кабинете, но никогда ничего не разглядывал - смущался. Сейчас его поразила теснота, случайность и зыбкая лаковость обстановки.

– Арсений, - сказал Петров, - ты ученый с мировым именем, а кабинет у тебя, как у школьного завхоза. Не могу удержаться от смеха. Ха-ха-ха... Кстати, ты знаешь, что спартанцы начинали войну в полнолуние?

– Саша, сколько ты хочешь вспомоществования?

– Оклад, - сказал Петров.
– За столько лет один оклад. Нервы ни к черту. Всего боюсь.

Директор зажмурился.

– Все боятся, - сказал он.
– Мне посулили в этом году члена-корреспондента, и я боюсь, что, став им, раззужу в себе обиду, почему не сделали действительным членом, что почувствую себя ущемленным, несчастным и одиноким. Саша, ты сколько можешь принять косорыловой?

– Чего?

– Стенолазовой.

– Ну, триста.

– Мало. А тосты можешь?

– Могу. Аркашка у меня акын.

– Вспомни, будь другом.

– Один джигит стоит на одной высокой горе. На другой высокой горе стоит одна красивая женщина. Можно сказать, большая красавица. Слышит красавица, что джигит ее настоятельно просит. Собралась она и пошла. Спустилась с крутой горы, перешла долину, дикие леса, бурные реки, топкие болота, залезла на крутую высокую гору к джигиту. Спрашивает: "Зачем звал?" - "Зачем звал, теперь не надо. Так долго шла". Так выпьем за то, чтобы ни красавицам, ни научным идеям не приходилось бы проделывать к нам столь долгого пути.

– Саша, иди ко мне в замы, будешь на банкетах тосты произносить. Я сопьюсь. А ты мужик крепкий, вон как меня за горло схватил - говоришь, оклад тебе?

– Оклад и сотню в долг, - твердым голосом сказал Петров.

Уходя, он обернулся в дверях и вдруг увидел своего ровесника-однокурсника - директора, уставшего до непрекращающейся изжоги, накачанного, как баллон, непрозрачным и нездоровым газом.

– Съездил бы ты в Баден-Баден. Вам, членам-корреспондентам, проще.

– Молчи, - прошептал директор.
– Спугнешь.