В углу - стопки книг в яркой, пестрой обложке. Беру верхнюю, с трудом перевожу с немецкого: "Сто солдатских анекдотов". Переворачиваю страницу и не верю глазам: на великолепной бумаге, типографски блестяще выполненный ошеломляюще похабный рисунок. Швыряю книгу в угол. Какая гадость!

– Что там?
– спрашивает Гранович.

Гранович тянется к стопке, качает головой.

– Да, цивилизация!..

– С новосельем!
– раздается в дверях веселый голос Машеньки.
– Женя, что вы смотрите?

Гранович поспешно бросает книжку на пол, загораживает Машеньке путь.

– Ничего, Машенька, ерунда.

– А все-таки?

– Пособие для немецких солдат... по любви.

Щеки девушки рдеют.

Начинается наш трудовой день.

Чернякова читает корректуру, я правлю корреспонденции, Метников, насвистывая, составляет макет номера.

Из типографии доносится веселый смех - это потешает наборщиц разбитной Леша Зайцев, наш шофер. Дел у него сегодня немного, следить за крохотным движком надобности нынче нет. Газету будем печатать здесь - печатная машина в порядке, работать в просторном помещении удобнее, чем в тесном автобусе. Я чаще, чем другие сотрудники, хожу в типографию и замечаю, как поразному относятся девушки-наборщицы к бойкому шоферу. Зина бросает на Лешу неодобрительные взгляды.

Только изредка, при удачной шутке, ее тонкие брови вздрагивают. Нюра простодушно хохочет, порой, точно ее щекочут, взвизгивает.

– Слушайте, Гуарий, - раздается насмешливый голос Метникова.
– Вы думаете, у нас в газете шестнадцать полос да еще воскресное приложение? Не думаете? Тогда наполовину сократите!

Миша Гуарий страдальчески морщится, начинает беспощадно резать свое творение. Вид у него сумрачный, решительный, тонкие ноздри раздуваются.

– Миша, - как ни в чем не бывало спрашивает Метников, - нравятся вам мои усы?

– Скверные, неприличные, рыжие усишки!
– зло рубит Гуарий.

Секретарь хохочет.

– Вам изменяет вкус, Миша. Порядочный мужчина должен быть с усами. Если бы у вас были усы, вы писали бы короче.

– Оставьте меня в покое!
– кричит Гуарий.

Кончится это тем, что Миша посопит, толково сократит свою статью и начнет рассказывать о Карфагене.

Пунические войны - тема его кандидатской диссертации; из жизни Древнего Рима Миша вдохновенно черпает всевозможные поучительные истории по любому поводу.

Часа в три весь основной материал отправлен в набор. Осталось сдать фельетон Грановича и статью Кудрина "Коммунисты одной роты". Заместитель редактора часа три назад выехал в ближайшую часть и должен вот-вот вернуться.

Отправляемся обедать все вместе, заодно нужно узнать, где предстоит сегодня ночевать. Ведет нас Гулевой.

Метников сегодня в отличном настроении. Поглядывая на розовощекого кареглазого Гулевого, он подтрунивает:

– Шикарная у вас жизнь, Гулевой! Возглавляете издательство, которое выпускает всего одну газету, и то без вашей помощи.

Гулевой беззлобно отшучивается.

– Что бы вы без меня делали? Ни поесть вам, ни поспать, разъединой газеты и то не выпустить!

И начальник издательства прав. Благодаря его хлопотам мы пока ни в чем не испытываем нужды. Кажется, сами собой доставляются бумага, горючее, промерзлые, но удивительно вкусные буханки хлеба, консервы.

Наконец, переезжая, мы никогда не задумываемся над тем, где остановимся: Гулевой все устроит!

Гуарий по пути срывает с забора какое-то объявление, свистит:

– Видали, вы!

И читает:

..."Жителям города Б. в двухдневный срок предлагается сдать германской армии теплые вещи, как-то: валенки, полушубки, тулупы, кожаные и шерстяные рукавицы, а также теплые платки.

Уклонившиеся от выполнения настоящего приказа будут привлечены к ответственности по всей строгости законов военного времени.

Бургомистр А. Никольский".

Приказ отпечатан на машинке, выглядит этот листок совсем обычно, но каким чужим миром веет от него!

– Пошли, пошли, нечего заниматься пустяками, - торопит Пресс.

Гуарий рвет объявление, колючий ветерок подхватывает мелкие клочья и, кружа, уносит по улице.

У крепкого деревянного домика с облупившимися крашеными наличниками останавливаемся. Против окон свежим срезом желтеет широкий пень - старая ветла пошла на дрова.

Гулевой по-хозяйски распахивает дверь.

В небольшой прихожей, служащей одновременно и кухней, - большая русская печь. У шестка хлопочет пожилая женщина в платочке. Когда мы входим, она оглядывается, сдержанно, но как-то очень сердечно кланяется,