Наверное, у О'Греди сработал рефлекс: лежачего не бьют. Нос фрегата покатился влево, одновременно исчезла вибрация. Ясно: сбросил обороты. А лодка... оказалась в "мертвой" зоне. Исправить маневр не удастся - слишком поздно!

Арлекин бросился вдоль "веранды" на правый борт и выскочил за спиной О'Греди и старшего офицера, который крикнул, не оборачиваясь, крикнул вообще, никому и всем сразу: "Мы все-таки ее долбанем!" В тот же миг с рубки подлодки "долбанули" автоматы и пулемет - посыпались стекла, погас прожектор. На баке закричали жалобно и страшно. "Волонтер" остановился, и в это время ему на грудь отбросило лейтенант-коммандера. Пачкаясь в крови, Арлекин подхватил обмякшее тело ирландца, втащил в рубку, едва не наступив на старпома, срезанного той же очередью.

Командира тотчас подхватили. Старпома тоже снесли в низа, но события набирали темп: фрегат ударил лодку форштевнем, со скрежетом вполз на корпус субмарины и задрал нос, слегка завалившись на левый борт. Потеряв ход, замер, словно спрашивая упавших во время удара: "Что дальше?" Люди подымались, но, в течение секунды, решили вопрос по-своему: в рубке не осталось никого из офицеров. Только рулевой, только старшина при машинном телеграфе да он, советский моряк, которому тоже были отпущены мгновенья, чтобы определиться и решить: оставаться ли в рубке и предпринять какие-то действия или мчаться на бак, куда кинулись офицеры и куда бежали вдоль борта вооруженные матросы? Штурман, правда, тут же вернулся, но все время порывался снова мчаться на бак и хватался за пистолет. В минуту тарана, как говорится, транзитом скользнуло удивление: "Горячие хлопцы у рыжего! Но где же хваленая британская дисциплина?! Скопом, без приказа, бросились на абордаж. Знать, допекло в конвое!" Эти мысли припомнились потом, а тогда сразу пропали. Вышиб их крик сигнальщика: "Слева, сорок пять, две торпеды!"

"Ай, молодцы, хоть вы не забыли службу!" - уже не Арлекин, а капитан-лейтенант взглянул на бак, где все еще мелькали вспышки выстрелов. Зная, что за спиной белеет напряженное лицо старшины, невольно рявкнул голосом О'Греди, вернее, подражая ему:

–  Обе - полный назад! - И тут же рулевому: - Право на борт!

"Черуэлл" качнулся, дернулся, скрежетнул днищем - сталь проволоклась по стали, корпус фрегата мял субмарину, взбивая винтами зелено-черные буруны, на которых подскакивала корма. Капитан-лейтенант, как прежде О'Греди, как сам он на танкере, действовал рефлекторно, воплощая защитные импульсы в четкие и ясные команды.

Фрегат спятился нехотя, в каких-то судорогах, наконец колыхнулся и подал корму к носу субмарины, но припадочно затрясся, подчиняясь новой команде: "Прямо руль! Обе - полный вперед!" Рывок обеими машинами был силен: борт с визгом, от которого заныли зубы, скользнул мимо подлодки. Фрегат, кажется, ударил ее кормой, но теперь это не имело значения. Все теперь сосредоточилось на ином. Значение имели лишь две торпеды, устремленные к "Черуэллу", и секундные стрелки, жадно обегающие циферблат.

–  Стоп левая! Правая - средний вперед! - крикнул старшине, взметнув, для ясности, левую руку вверх, а правую выставив перед собой.

Ах, какими злыми зелеными искрами взбликивало море под лучом уцелевшего прожектора! Встревоженный голос акустика выкрикивал дистанцию - торпеды приближались. "Доплер выше, доплер выше!.." - слова повторялись, взвинчивая напряжение. Хотелось, как наверняка рулевому и старшине, услышать наконец, что проклятый "доплер" понизился, но нет - тон акустического эха повышался и, значит, торпеды приближались, целя в беззащитный борт фрегата, который, как теперь казалось Арлекину, задерживался в развороте. Неужто медлит?! Рулевой крутил головой, в голосе - неуверенность, почти мольба: "Сэр!.." У телеграфа - молчание, но чувствовалось, и старшина сверлит взглядом его спину: напрягся и ждет, ждет, ждет... "Сейчас, хлопцы, сейчас, леди и джентльмены!.."

–  Лево на борт! - Это - рулевому, и сразу же старшине: - Приказ работать машинами враздрай, чтобы ускорить маневр.

Кого молить? Небо, бога, черта, судьбу?! Молить об одном, чтоб хватило секунд-мгновений на спасительный поворот, чтобы выдержали подшипники, чтобы продержались и дальше, когда придется бросить фрегат между торпедами. Они, только они стали средоточием мыслей человека, забывшего обо всем и, конечно, совсем не думавшего, почему он здесь, почему командует в чужой рубке, отчего подчиняются ему эти матросы.

"Чужие? Шут с ем, что с дитем, лишь бы поворачивались, лишь бы расторопничали и дальше... - от напряжения у него защипало глаза. - И еще чуть-чуть прежнего везения!.."

–  Как торпеды, сигнальщик?

–  Справа, курсовой десять!

–  Расстояние визуально?

Секундное замешательство, но и нервы на пределе:

–  Примерное - жив-ва-о!

–  Полтора кабельтова!

–  На румбе?

–  Триста тридцать, сэр! - гаркнул рулевой.

–  Тринадцать - право! Старшина - полный вперед! и... сто чертей Адольфу в задницу! - Арлекин стиснул зубы, стараясь не думать о тряске, которая начала отдаваться уже и в макушке, сверлила череп. От нее, кажется, чесались мозги. - Одерживай! Прямо руль! Старшина, - в двери на дубляж! - и выскочил на "веранду".

Пушкари вглядывались в море, подсвеченное прожектором. Луч метался то влево, то вправо. Коснулся бака - осветил расчет "хеджехога", изготовленного к залпу, выхватил несколько тел в изломанных смертью позах, перескочил на море и уткнулся в близкие уже бурунчики: вот они, курносые!

"А, ч-черт, узенький коридорчик!.. Неужто не впишемся?!" - подумал, когда пошли самые тягостные, последние секунды.

Молчали пушкари, молчал и самозваный командир. Застыл в дверях коренастый старшина - на миг показалось, что сзади стоит О'Греди. Не двигался суб-лейтенант, подошедший тихо и незаметно. Все, затаив дыхание, мысленно следили за форштевнем "Черуэлла", который резал воду точно по центральной оси узкой щели, с обеих сторон очерченной смертью.