Но на этом крестовый поход Людовика Святого не закончился; еще четыре года (он вышел из египетской тюрьмы 8 мая 1250 г.) он оставался в Сирии, где его действия были противоположны тому, что делал Фридрих II, ибо он объединял и укреплял то, что тот развалил и ослабил. Он восстановил порядок во франкской Сирии, самым большим злом которой была анархия, публично осадил великого магистра ордена тамплиеров, позволившего себе проводить политику, противоречившую его собственной, примирил Антиохийское княжество с армянами Киликии, поддержал старый союз со знаменитыми ассасинами (он отправил в подарок Старцу Гор "множество драгоценностей, алое сукно, золотые и серебряные кубки") и отправил к монголам Гильома Рубрука, брата-францисканца, которому мы обязаны подробным сообщением об этом еще неизвестном народе.

Беды, обрушившиеся на этот поход, которому все обещало успех, ибо это был поход героев, святых и в то же время инженеров, внушили современникам, как кажется, обескураживающие сомнения- почему же благословение Господне не осенило его рыцарей?

Что касается сомнений и выводов самого короля, то о них пишет Жуанвиль "Во время обратного плавания, когда король и его семья едва не погибли в буре, в разговоре со мной он сказал: "Сенешаль. Господь нам ясно показал свое великое могущество; ведь один из этих малых ветров, который был столь слаб, что с трудом и ветром называться может, чуть было не потопил короля Франции, его жену, детей и все его окружение"". И по поводу угроз Бога он далее сказал, цитируя Св. Ансельма: "Боже, зачем грозишь ты нам? ведь от угроз твоих тебе ни выгоды, ни убытка нет; если бы ты всех нас погубил, то не стал бы беднее, а заполучи ты всех нас, то не станешь богаче. Поэтому понятно, как говорит святой, что Бог посылает нам испытания не ради своей выгоды и не во избежание ущерба себе, а только из великой любви к нам он предостерегает нас своими угрозами, дабы ясно узрели мы свои грехи и избавились от того, что Ему неугодно. Так сделаем же это и тогда мы поступим мудро".

Историки действительно отмечали перемены, произошедшие в короле после крестового похода. Ведший ранее примерную жизнь, он стал все более и более предаваться умерщвлению плоти, проявлять заботу о справедливости и милосердии, коими отмечены все его акты, от парижского договора 1259 г, по которому он вернул часть земель английскому королю, чтобы "породить любовь между его детьми и моими, которые являются двоюродными братьями (по матерям)", до знаменитых судов под дубом в Венсеннском лесу или раздачи впечатляющих милостынь, из-за чего, по словам Жуанвиля, роптали его близкие; но он им отвечал "Я предпочитаю делать излишние траты на милостыни из любви к Богу, чем на роскошь и мирское тщеславие". Каковы бы ни были причины его второго крестового похода, с его стороны, это был акт самопожертвования, какой полвека спустя стремился свершить Раймунд Луллий на той же африканской земле. В тот момент, когда король принимал крест, "он был столь слаб, – пишет Жуанвиль, – что позволил мне донести его на руках от дворца графа Оксеррского до монастыря кордельеров" Больным отправившийся в поход, король, как известно, быстро стал жертвой дизентерии, свирепствовавшей в Тунисе.

От этого его последнего путешествия осталось два-волнующих текста: его завещание, продиктованное, когда он плыл вдоль берегов Сардинии, и записка с добавлением к нему, написанная за несколько дней до смерти, где он заменил двух баронов, его душеприказчиков, поскольку они уже умерли от той болезни, что постигла и его самого. Его возвращение домой было настоящим крестным ходом в сопровождении тел восьми умерших членов его семьи, о чем до нас дошло только одно свидетельство: это "монжуа" [47] , возведенные Филиппом Храбрым в тех местах, где он отдыхал, когда нес на своих плечах останки своего отца от Собора Парижской Богоматери до королевского аббатства Сен-Дени. Единственный сохранившийся уличный алтарь из этих "монжуа" находится в маленьком сквере Сен-Дени на площади Ратуши справа, если смотреть на базилику.

Этот король, дважды отправившийся сражаться с сарацинами, тем не менее сохранил по себе добрую память у них, как Саладин у христиан. И сегодня еще место, где стоял его гроб перед г. Тунисом – Сиби-бу-Саид, то есть "гробница святого" – является почитаемым африканским населением. И подобно тому как о Саладине сложилась легенда, что он перешел в христианскую веру, так и об этом месте говорят, что здесь покоятся останки великого франкского короля, который принял мусульманскую веру. Это почтение к тому и другому свидетельствует о той славе, которую они приобрели у противника, славе героя и славе святого.

Последние времена франкской Сирии составляют как бы прелюдию к тем событиям, что позднее развернутся на Западе Там были уже все признаки разложения общества и едва ли не самого королевства, которые проявились во Франции в XIV-XV вв. это, прежде всего, внешняя война, но особенно внутренние раздоры и та глубокая болезнь, что подтачивала французское рыцарство, то есть любовь к роскоши, бесполезной браваде, иначе говоря безмерная суетность, убивавшая сам дух рыцарства Робер д'Артуа в Мансурахе первым дал пример подобных отступлений от идеала, которые мало-помалу становились смертельными для средневекового общества, какими они сначала были для крестового похода Святого Людовика

В Сирии благодаря этому королю было восстановлено единство и особенно духовная солидарность христиан. Но, чтобы поддержать это состояние, требовалось не менее чем присутствие святого, и через два года после его отъезда разразилась уличная война между генуэзскими и венецианскими купцами, названная войной Святой Субботы, поскольку поводом к ней стал спор из-за владения церковью под этим именем, располагавшейся между их кварталами. Соперничество торговцев, жаждавших обеспечить себе монополию торговли, разделило на два клана сирийских баронов и рыцарей, и венецианцы склонили на свою сторону ибелинов и тамплиеров, а генуэзцы – сеньора Тира Филиппа де Монфора и госпитальеров. В течение двух лет Акра была ареной настоящей гражданской войны, которая была первой войной за экономические интересы и первым предвестником той войны, которая более чем на столетие разделила христианский Запад. Позднее торговые войны в сирийских водах вспыхнут между пизанцами и генуэзцами, вовлекшими в них сеньоров Триполи и Джубейла генуэзского происхождения. Во всех этих событиях странным образом проявлялись вкус к роскоши и страсть к удовольствиям, ставшие свойственными и стареющему западному рыцарству. Проявлением высшей роскоши "по-восточному" стали празднества и пиры по случаю коронации королем Кипра Генриха II (15 августа 1286 г.). Она стала поводом и для ослепительных турниров: "Праздник продолжался пятнадцать дней в Акре, в том районе, который называется Гостиницей госпиталя Св. Иоанна, где был большой дворец, как рассказывает хронист Жерар де Монреаль. И это был самый прекрасный за сто лет праздник, протекавший в удовольствиях и турнирах. Там изображали рыцарей Круглого стола и королеву Женщин, то есть рыцари сражались одетые как дамы, а затем вели бой, переодевшись в монахинь и монахов; они изображали также Ланцелота, Тристана и Паламеда, и было много других приятных и развлекательных игр". Но молодой человек, которого короновали среди этих экстравагантных ристалищ, был эпилептиком.

Со стороны мусульман война также принимала иной характер, и турки-мамлюки блестяще проявляли ту доблесть, которая еще в начале крестоносной эпопеи заслужила восхищение франкских хронистов. Правда, им очень помогали политические ошибки их противников, некоторые из них без колебаний вступали в союз с египетскими мамлюками против монголов, которые в это время совершили неожиданное нападение. Благодаря этому султан Бейбарс отбросил в Персию монгольскую армию Китбоки, вступившую в Алеппо, и реализовал не удававшееся раньше объединение Египта с мусульманской Сирией.