– Не надо иронии, Жаклин, не надо! У тебя одно на уме. Ну, выпил... А что делать? Как ты думаешь - меня все-таки свергнут?

– А как же? Всех когда-нибудь свергнут или переизберут. Только одни войдут в историю, а другие нет. Ты - войдешь...

– Это я и без тебя знаю. Но я не об этом. Ты хорошо знаешь - о чем я... Но делаешь вид, что не знаешь! Я же не мальчик. Говорят, в лесу уже видели кого-то... Говорят даже, что это женщина - в джинсах... Довольно миловидная. А что, бывают же и женщины-летчицы - Гризодубова, Терешкова... Ты не слышала ничего такого?

– Мало ли что говорят, не бери в голову. Но насчет женщины можешь быть спокоен, женщина не пройдет. Король должен быть летчик. А все эти феминистки...

– Вот и я так думаю, баба есть баба. Понаведет с собой фаворитов, и не знаешь, кто будет управлять. Какой-нибудь временщик вот с такой штукой... А народ страдает. Ну, а если все-таки по лесу ходит летчик? Тогда как?

– А никак. Если даже летчик уже на острове, но никто не видел, как он опускался, - он тебе не страшен. Это же самое главное - чтобы все понимали: инопланетянин. А так, мало ли кто по лесу ходит, нет у него легитимности. А если еще и английского не знает... Успокойся.

– Но я тоже не знал.

– Ты способный, быстро выучил. Забросил все государственные дела - в самый сезон дождей... Но выучил. Не переживай, у тебя самый высокий рейтинг.

– Так-то оно так, но ты не хуже меня знаешь, что летчик все равно должен быть. Ты все знаешь, но придуриваешься... Говорят, что следующий будет еврей.

– Кто говорит?

– Бертран. Он панически боится евреев. Говорит: если еврей, я удавлюсь. А по мне, так это как раз и лучше.

– Чем же?

– А еврея все равно не выберут! Будь он хоть летчик, хоть ангел с крылышками.

– Но ведь - закон...

– Ну и что, что закон? А титульная нация? Титульная нация может обидеться.

– А ты сам - титульная? Сам же говорил, что не знаешь, кто твой отец. Байстрюк...

– Я - это другое дело, независимо от национальности. Меня народ знает. Ты выбирай выражения! Байстрюк! А вот кто ты такая... Я сильно сомневаюсь, что ты француженка, хотя и ветрена, как все французы.

– А ну, где моя тряпка...

– А что я такого сказал! Я только хотел сказать: а почему это я решил, что ты француженка? В самом деле - почему? Ты не знаешь?

– Ну как же, ты опять хотел сказать, что я изменяла тебе на каждом углу, пока ты защищал родину.

– А что, не изменяла?

– Успокойся - не на каждом углу...

– По-моему, ты выдаешь себя не за ту, кто ты есть на самом деле. Все кругом англичане, а она, видите ли, маркиза де Помпадур... Ты хоть несколько слов знаешь по-французски?

– Откуда? Я давно из Франции.

– Ну и что? Должна знать, от мамы, от бабушки.

– Бонжур, мерси.

– Это и я знаю. А ну, еще что-нибудь скажи.

– Еще польска не сгинела...

– Так это же по-польски! А ну, ну... Откуда ты знаешь польский?

– А черт его знает.

– Слушай, а может, ты полячка? Полячки тоже ветрены.

А сам думаю: черт-те что, живешь всю жизнь непонятно с кем. Поляки не раз Москву палили, участвовали в нашествии Наполеона, а потом еще обижаются, что их давили. А полячки вообще - не дай бог. Я раз познакомился с одной полячкой в Сочи. Выпил у нее в номере гостиницы флакон одеколона, утром, а бутылку "Выборовой", что у нее с собой была, мы с ней выпили вечером. Так она подняла крик: "Это стоит пятьдесят злотых! Это стоит пятьдесят злотых!" Говорю: какие пятьдесят злотых - как наш "Шипр", только не зеленый, а розовый. Вот сука.

Жаклин ушла. Я опять остался один на один со своими мыслями. Сидел и думал, зачем мне выпала такая доля - возглавлять народ. Нет, пока возглавляешь, все нормально. Но приходит срок... А тут еще мой попугай прилетел из леса, сел на плечо и начал: "Бедный, бедный Валера! Говорил же тебе, что политика до добра не доведет - в тюрьму посадят или из-за угла прибьют. И нужна была тебе эта власть?" Это попугай мне. А я ему говорю: "Ты прав. Но я могу сказать даже больше: и на хрен не нужна - я из народа. Разве я хотел? Так получилось. Я хотел жить в хижине как простой туземец, ничем не выделяться, а меня взяли и выбрали. Избранничество, брат, это такая вещь..."

Попугай обозвал меня нехорошим словом и улетел. А я, пока Жаклин не позвала обедать, еще немного подумал - по национальному вопросу. Жаклин сама часто допытывается у меня, из какой страны я прибыл на остров, но я не говорю - черт его знает, а вдруг это военная тайна? И вообще, если трезво прикинуть, никто не знает, к какой нации он принадлежит. Точно знают про свою национальность только англичане. Они никогда ни под кем не были, их только бомбили немцы. А тут то монголы, то турки, то псы-рыцари. В одном двадцатом веке - две германские оккупации. А солдат всегда солдат, хоть бы и советский, где-нибудь в Берлине, а баба всегда есть баба, хоть и в оккупации - не всегда ждет, когда вернутся "наши".