А потом он едва не заплакал от гнева, когда услышал и увидел голубой гидроплан. Гидроплан не был похож на малиновку, как самолет Лосона, нет, это была тяжеловесная утка, с противным гудящим звуком, мощная машина, которая то спускалась совсем низко, то взмывала ввысь, выискивая его, так что он старался идти только лесом в тщетной надежде спрятаться, тщетной потому, что все равно для ориентировки ему приходилось выбираться на открытые места. Она легко обнаруживала его и со свистом кружила над ним, но уже начинало смеркаться, и Рой снова нырял в лес и отрывался надолго, так что ей пришлось улететь на ночевку до темноты, и Рой выиграл еще один день для победы или поражения.

— Ну вот, наконец, и одолел меня друг-инспектор! — горько усмехнулся Рой.

Он посмеялся над другом-инспектором и сделал то, на что инспектор никогда бы не решился. Когда стемнело, Рой продолжал свой путь. Это был риск, на который не пошел бы в здравом уме ни один лесовик. Ходьба по такой местности в темноте была опасна не только сама по себе (оступившись, тут на каждом шагу можно было сорваться и свернуть себе шею), она была опасна тем, что, раз за разом забирая все влево, можно было легко прийти именно туда, где угрожала наибольшая опасность. Это была ходьба вслепую, без всяких ориентиров, напролом, через все хребты и долины. Это была ходьба на ощупь, когда полагаешься только на инстинкт и на компас — на это безнадежное сочетание противоречивых импульсов. Рой так устал за этот ночной переход, что сон казался ему единственным, чего мог пожелать человек. Ноги у него подкашивались, и он дорогой ценой платил за сомнительное преимущество оторваться от погони максимум на пять-шесть миль. Но сейчас это был для него единственный шанс, и он скользил и падал в темноте, упорно идя на запад, все еще не решаясь свернуть на юг, все еще ожидая снегопада, который должен ведь когда-нибудь начаться.

Четыре мили оказались ему не по силам, и, не пройдя и трех миль, он уже свалил свой тюк на снег и потянул из него спальный мешок, решив, что утром не сделает ни шагу. Пусть его приходит, инспектор. Будь что будет. Побарахтался и хватит. Легко желать убежища Сент-Эллена, когда оно достижимо, но теперь он на это уже неспособен. Слишком дорогая плата за позор, который его ожидает. Нет, хватит! И он разрешил себе великую роскошь: больше не надо будет думать о Сент-Эллене, встречаться с Энди, не придется претерпеть все то горькое и мучительное, что уготовано ему в конце этого пути. Завтра инспектор может пожаловать и взять его; завтра он готов принять все: бремя жизни, поражение, которое ее облегчает, и ее конец.

Последним усилием он развернул спальный мешок и, едва забравшись в него, уже спал в предельном изнеможении.

Снег пошел рано утром, когда Рой еще спал, и снег не разбудил его. Снегом занесло его спальный мешок, его выпростанные руки, даже лицо и всю голову, а ом все спал, пока не забрезжил серый рассвет. Тогда он приподнялся в снегу и сел.

— Иди, снег, иди! — закричал он. И еще раз, и еще.

Он стряхнул снег с кепки и сапог, которые служили ему изголовьем, и, надев их, уже готов был в путь. Короткие ноги его готовы были притаптывать снег, все его тело готово к переходу, который должен был раз и навсегда отрезать его от погони. Он не стал терять времени на еду. Пожевал кусок жареного зайца, взвалил свой занесенный снегом тюк на спину, высморкался прямо в снег и сразу стал на лыжи.

Рой знал, что еще далеко не избежал опасности. Спал он долго, и патрули могли быть у него за плечами, достаточно близко, чтобы обнаружить его следы до того, как их запорошит легким снежком.

На первый хребет он поднимался очень осторожно, озабоченный тем, чтобы определиться на местности после ночного марша вслепую. Свои наблюдения он делал под прикрытием березовой поросли, и сердце его радовала снеговая дымка, свеже-белая пелена на холмах и скатах, низкое тяжелое небо, неясный и мглистый горизонт.

— Ну, где же вы, охотнички? — в восторге воскликнул он.

Ему хотелось кричать им: ау, где вы? Куда девался весь ваш закон и порядок! Четыре человека, и все их полевые бинокли, и богатое снаряжение, и провиант — все это теперь ровно ничего не стоило. Единственное, что могло теперь найти и затравить его, был самолет, но в такую погоду и это было маловероятно, в такую погоду он мог не бояться, что его заметят, будь то с неба или с земли. Самая подходящая погода для лисы, говорил он, и лиса заметет следы.

Теперь он точно знал, что ему делать. Он повернул прямо на восток, идя параллельно курсу, который держал до сих пор. Он знал, что патрули обыщут весь тот район, где потеряют его след, но разве придет в голову этим людям возвращаться обратно, чтобы ловить его у себя за спиной? Он это знал и на это рассчитывал и продолжал запутывать след, идя прямо на восток, без всякого намека на южное направление. Он шел так все утро, его возрожденная энергия пренебрегала усталостью ног, лыжи были словно крылья на окоченевших холодных ступнях. Он шел с предельной быстротой до тех пор, пока не почувствовал, что его надежно защищает снег — все усиливающийся снегопад, который заносил его след, как только сходила с него лыжа. Теперь можно было поворачивать на юг, и вскоре после полудня он слегка изменил направление. Он все больше отклонялся на юг, изыскивая самые выгодные скосы по приглянувшимся ему холмам.

Теперь он действительно торопился, потому что знал, куда идет, и хотел использовать все шансы. Он по возможности спрямлял дорогу, двигаясь и по открытой местности, что позволяла плохая видимость. Он знал, что оторвался от преследователей, и спокойно пошел напрямик по замерзшему ручью, рассчитывая попасть на озеро и дальше на кратчайшую дорогу к далеким хребтам Муск-о-ги. Путь по ручью был крутой, но это было лишь добавочной проверкой его умения ходить на лыжах, одним из тех мелких испытаний, которые только подбадривали его. Тяжесть тюка пригибала его к земле, но он не упал и не сбавил хода.