– Я, кажется, сильно ушибся, - сказал он спокойно.
– Никому ни слова. Перенесите меня на чем-нибудь наверх и позовите доктора Джеймсона.

Ему было невыносимо больно, когда его поднимали на носилки и потом перекладывали на кровать, но слезы выступили на глазах у него не от физических страданий - они были вызваны унижением. Только теперь он осознал размеры обрушившегося бедствия. Прожить безупречных восемьдесят шесть лет и вдруг, из-за "глупой случайности", как он мысленно определил то, что произошло, перестать быть хозяином самому себе и оказаться во власти санитаров, врачей, сиделок, словно какой-нибудь несчастный приходской священник. Да, доктор Лэйниген дождался своего часа! Теперь даже в собственной епархии никто больше не будет называть его "чудесным стариком". Потрясение от случившегося было настолько сильным, что он чуть не сошел с ума. Но голос его оставался бесстрастным и ровным - голос служителя господа.

– Что, плохи мои дела?
– спросил он врача, подвижного молодого человека с круглым, словно луна, лицом.

– Боюсь, вы сломали себе плечо и ногу, - сказал врач.
– Необходимо поместить вас в больницу, там выясним, не повреждено ли что-нибудь еще.

– Я умру?
– почти с надеждой спросил епископ:

смерть избавила бы его от всех проблем.

– Ну что вы, - возразил врач, хотя был убежден, что епископ покинет больницу не иначе как в деревянном ящике.
– Вы, должно быть, на редкость крепкий человек.

– Да, я очень крепкий, - с удовлетворением подтвердил епископ.
– Не могли бы вы сделать все необходимое прямо здесь?

– Не могу, ваше преосвященство.

– Почему же?
– сердито спросил епископ. Он не терпел, когда ему противоречили так решительно, - один из недостатков тех, кто мнит себя Господом всемогущим.

– Потому что нужно немедленно сделать рентгеновский снимок.

– А почему его нельзя сделать здесь? Ведь есть же переносные установки. Я не люблю больниц.

– Больниц? Почему? Чем они плохи?

– В больнице все на виду, - отрезал епископ.
– Человек, занимающий положение в обществе, - такое, как мое, - не может выставлять себя на посмешище. И так слишком много вокруг людей, которые пытаются доказать, будто ты не способен позаботиться о себе сам, и обращаются с тобой, как с ребенком.

– Но ведь несчастный случай может произойти с каждым, - возразил врач.

– Несчастный случай может произойти с молодым человеком, - сказал епископ.
– А когда что-нибудь подобное происходит с человеком пожилым, стараются представить дело так, будто он сделал это всем назло.

Управляющий гостиницы, Болэнд, - мой старинный приятель, он-то не проговорится. А ежели я попаду в больницу, назавтра весь Мойл будет знать об этом.

– Весь Мойл и так будет знать.

– Не будет, если принять необходимые меры, - сказал епископ, растянув в улыбке свои тонкие губы.

– Но об этом непременно узнают.

– Почему же непременно?
– спросил епископ неожиданно резко. И без того было слишком тяжело мириться с беспомощностью и терпеть мучительную боль, а тут тебе в придачу еще и возражают.
– Какое кому до этого дело?

Я могу лечь в больницу под чужим именем.

– Вы не сможете этого сделать, - сказал врач.
– Вам придется назвать свое имя монахиням.

– Не стану я с ними разговаривать, - заявил епископ еще более раздраженно.
– Я-то их знаю лучше, чем вы. Я вообще ничего им не скажу.

– Но они должны знать, что вы - духовное лицо.

– Ну конечно, духовные лица в этой стране пе имеют права скрыть свое имя, - сказал епископ. Он терял силы и злился все сильнее.
– Первым делом они захотят выяснить, из какой я епархии, а потом приставят монашку или сиделку шпионить за мной. Ну и положение, хуже не придумаешь! А что представляет собой матьнастоятельница, ведающая этой больницей?

– Очень славная, добрая женщина.

– Да при чем тут ее доброта? Откуда она родом?

– Я никогда ее не спрашивал об этом.

Епископ вконец расстроился; целую минуту он собирался с мыслями. Поразительно, как это врач не поинтересовался столь важным вопросом. Епископ даже засомневался, хороший ли он специалист, этот молодой человек.

– Пришлите ее ко мне, - сказал епископ.
– Вижу, мне придется позаботиться обо всем самому.

– Знаете ли, ваше преосвященство, вы очень несговорчивый человек, - с усмешкой сказал врач.

– Вот это и привело меня сюда, - ответил епископ неопределенно. Его не задевало, когда его называли несговорчивым или даже упрямым: это лишь подтверждало, что он производит должное впечатление.

Минут через десять врач вернулся с преподобной матерью-настоятельницей и оставил их наедине.

Мать-настоятельница оказалась пожилой улыбчивой женщиной с обходительными манерами: она излила на епископа море заботливого участия, от которого он почувствовал себя еще хуже. Зная, что все это - чисто профессиональный прием, он дал ей попричитать вволю, а потом осторожно накрыл своей доброй пухлой рукой ее руки. Судя по кроткому выражению его лица, можно было подумать, что он смирился со своей участью; но это тоже было только приемом, его манерой обращаться с истеричными женщинами.