На улице несколько солдат устанавливали крупнокалиберное орудие. Грозная пушка казалась ничтожной игрушкой на фоне гигантских багровых клубов Тумана. По-прежнему хлестал ливень. Артур и Эльза подошли к подворотне, где осталась машина. Войдя внутрь, они обнаружили там одного Генриха, сидевшего на чемоданах.

— А где же автомобиль? — воскликнул Артур.

— Так получилось, — виновато ответил Генрих. — Их было человек двадцать, и всем нужна была машина. Я еле успел вытащить наши вещи.

— Что же делать? — прошептала Эльза. По лицу ее текла не то слезы, не то капли дождя.

— Только без паники! — воскликнул Беланов. — Из любой ситуации есть выход. Даже целых два. Вариант а: подняться в какую-нибудь квартиру, сидеть и ждать, что будет. Вариант б: идти из города пешком. Лично я за второе. Покорное бездеятельное ожидание меня не устраивает.

— Неизвестно, можно ли теперь выйти, — возразил Генрих. — В центре города остались одни военные, все оцеплено и перегорожено. Может быть, уже отдан приказ никого не выпускать.

— Смотрите, вон человек идет! — сказала Эльза. — Давайте у него спросим.

— Военный? — поинтересовался Генрих.

— Нет, не военный, — ответил Артур. — И вообще… странный какой-то.

Человек был действительно странный. Он брел по середине мостовой, худой, долговязый и нескладный. Собственно, в этом еще ничего странного не было. Однако, во-первых, он шел под проливным дождем без плаща или зонта. Во-вторых, шел он не в сторону окраины, а прямо по направлению к Туману. Артуру пришлось набраться решимости, прежде чем окликнуть его.

Незнакомец обернулся и подошел к ним. Очередная вспышка молнии вырвала из темноты его лицо, и Артур узнал его. Это был тот самый человек, что молился посреди улицы.

— Скажите, — спросил Артур, — вы идете оттуда, верно ли, что там оцепление?

— Оцепление? — удивленно переспросил незнакомец охрипшим голосом. — Да, там, кажется, есть оцепление. А что?

— Как — что? Значит, отсюда нельзя уйти?

— Уйти? Вы тоже хотите уйти? Тогда почему вы еще здесь? Я-то думал, вы тоже поняли…

— Что — поняли? Что мы должны были понять?! — почти крикнула Эльзы. Ее била дрожь.

— То, что уйти отсюда — невозможно. На наших глазах сбывается Апокалипсис.

— Апокалипсис? Конец света? — переспросил Генрих.

— Так вы атеисты, — произнес незнакомец с сожалением. — Вы не знаете, что предрекает Апокалипсис. Не конец света, а конец тьмы. Побежден будет дьявол, и низвержен. Погибнут нечестивые, принявшие знак его на чело и на руку, и прочие, погрязшие во грехе. Но спасутся праведные, чьи имена записаны в книге Агнца, и настанет царство Божие.

— И почему вы думаете, что это произойдет сейчас? — спросил Артур.

— Не сейчас, но вскоре. Ибо уже вышел дым из кладезя бездны, и выйдет из дыма железная саранча Авадонны, и будет вредить людям пять месяцев…

— И вы туда идете? — перебил Беланов.

— То, что происходит, происходит по воле Господа, и надо принимать это с благодарностью. Все храмы закрыты, а в некоторых, грешно сказать, расположились военные. Я иду в Собор.

— Собор?! Он же на Дворцовой площади, в самом сердце Тумана! воскликнул Генрих.

— Вот именно, — ответил незнакомец и снова вышел под дождь. — И призываю вас последовать за мной, пока не поздно.

— Нет уж, мы поищем другого спасения, — пробормотал Беланов. — С-сумасшедший! — добавил он с брезгливостью, когда неизвестный скрылся.

— Нет, по-своему он прав, — возразил Генрих. — Однако что нам делать, если там действительно оцепление?

— Оцепление — для того, чтобы никого не впускать, — ответил Артур. — Почему они должны нас не выпустить?

— Сколько можно стоять и рассуждать?! — взорвалась вдруг Эльза. — Идемте же, наконец, хоть куда-нибудь!

Они вышли из подворотни и быстро пошли вниз по улице. Теперь им часто попадались люди: военная, ученые из Центра и даже жители, которых почему-то не захватила первая волна паники. Пробежал в сторону Тумана человек с видеокамерой. По тротуару навстречу прошел седой благообразный господин с сигарой в зубах. В одной руке он держал зонт, другой опирался на трость.

— Вот человек, — пробормотал Генрих, — вокруг конец света, а он совершает себе вечерний моцион, словно ничего не случилось.