Вот так... Сломали они мне два ребра и левую ключицу, синяки я уж не считал. Провалялся в больнице больше месяца. Военкомат отсрочку, само собой, дал на полгода. Галю же как подменили: в больницу каждый день тайком от матери бегала, а когда выписался - оба минуты считали до вечера и потом до полночи расстаться не могли...

– Буче-то возвернул должок?
– перебил Пашка.

– Да нет... Галя вроде ультиматума поставила: я, дескать, одна во всём виновата, хотела испытать тебя, и если хочешь, то на мне обиду вымещай хоть избей! Он, правда, и сам в больницу прибегал, прощения просил, а потом угощение выставил. Но мои друзья погоняли его в тот вечер - только ноги и спасли. Потом мне же его защищать от них приходилось...

Впрочем, чёрт с ним! Тут случилось то, чего Пашка с таким нетерпением ждёт.

Родители её укатили на Новый год к родственникам в соседний город. Это была огромная промашка со стороны тёти Фроси. Хотя они и Витьку оставили, но что мог сделать двенадцатилетний Витька, если это уже стало неизбежным, если мы уже настолько с ума сошли, что посреди улицы начинали целоваться, забыв обо всём и вся.

Одним словом, мы встречали Новый год в её доме. Втроём. Витька добросовестно сидел до двух ночи, но от бокала шампанского сомлел и в конце концов уполз в свою комнату. Ну и - случилось...

Потом перепугались страшно. Галя плакала навзрыд, рискуя разбудить Витьку, и всё причитала: "Что же теперь будет?!" Я её успокаивал, а у самого аж порченые рёбрышки ныли, как только о тёте Фросе вспоминал.

Короче, терзались мы, мучили друг друга страхом, а потом всё же осознали, что грех, как говорится, уже свершён и дeла не поправишь. Нацеловались ещё и уснули. Я её так и вижу чаще всего, вспоминая, - в своих объятиях, уснувшую, заплаканную и с улыбкой на распухших губах...

Я почувствовал щекотание в носу и поспешил закашляться. Борис, как я заметил, уже внимательно слушал и теперь деликатно отвёл взгляд в сторону. Пашка же нетерпеливо дожидался конца паузы.

Вот... А наутро после первой брачной ночи - немая сцена: открываем глаза и только, ещё сонные, губами друг к другу потянулись, слышим чавканье и бульканье. Вскидываемся - за столом сидит Витька, жрёт торт, лимонадом запивает и на нас вроде ноль внимания. Галя одеяло рванула на себя и аж взвизгнула:

– Тебе кто позволил?!

А братец-акселерат эдак спокойненько:

– Тебе что, торта жалко? Не весь же слопаю...

Я сразу понял, что мы попали в прочные сети и спросил:

– Конкретно, что тебе надо?

– Немного, - отвечает братишка-негодяй, - твой пистолет-зажигалку, а от нее - её копилку со всеми внутренностями.

В общем, он нас всласть потом шантажировал: у меня полполучки на него уходило, а я на стройке прилично зарабатывал. Но, правда, не выдавал, хотя Галю, гадёныш, всячески оскорблял и изводил.

Мы пока терпели и вообще как-то не обсуждали всерьёз, что нам делать дальше. А надо было, надо этот разговор начать и именно мне - я это потом, когда всё уже произошло, понял, да поздно уже было...

Надо сказать, что мы уже по-настоящему жить начали. Галя осмелела, да и я начал помаленьку наглеть и о тёте Фросе забывать. То в нашем доме прибежище находили, когда у матери моей в вечерней школе занятия выпадали, то Галя к старикам ночевать отпрашивалась, и я пробирался ночью в её комнатку - бабка с дедом глуховаты были. Короче, жили не тужили.

А у Гали чёрточка в характере была, которая мне до бешенства не нравилась: накатывал на нее иногда цинизм какой-то, и она в такие минуты до отвращения наглой и вульгарной становилась. Как в том случае - с Владиком. Переходное, что ли? Ну вот, однажды встречаемся вечером, уже под конец зимы и - ко мне. Я ещё по дороге заметил, что она вся взвинчена и сама не своя. Но ничего не объясняет и на ссору нарывается. Ну, думаю, опять накатило, давненько не бывало. Приходим, раздеваемся, в смысле - пальто снимаем, и она сразу:

– Ну, что, любовью, так сказать, займёмся? Наслаждаться будем?..

Я кротко отвечаю:

– Ну что ты, Галюш, злишься? Что случилось?

– Да ничего особенного, господин любовник, - кричит, - стишата вот свежие узнала. Желаете?

Я молча пожал плечами и вообще решил отмолчатся -- пусть перебеситься. А она напряжённым голосом и нелепо жестикулируя, начала:

– Светит солнце, и цветёт акация.

Я иду, улыбки не тая:

У меня сегодня - менструация...

Значит, не беременная я!..

И спрашивает с вызовом:

– Ну как?

Я ещё ничего не понял и не в настроение - совсем, как сейчас Пашка невольно хохотнул.

– Остроумно, только пошловато чуток...

– Пошловато?
– вдруг надломилась Галя, устало опустилась на кровать и посмотрела снизу вверх на меня жалобно и с надеждой.
– Самое пошловатое то, что теперь эти стишки не про меня...

Представляете, как я остолбенел? Сразу в голову вскочило, что в подобных случаях принято, так сказать, предложение делать. Я о чём-то этаком и заговорил, сначала неуверенно, потом с жаром, пылом, брызгами слюны. Галя, опустив голову в ладони, молчала. Потом резко вскинула заплаканное лицо (я и не понял, что она плакала!) и чуть ли не в полный голос заорала: