– Этот Эдзаки вырос в парикмахерской. От учебы он свихнулся. Говорят, что скоро его переведут в исправительное заведение.

Леди Джейн посмотрела на меня так, словно я сам был чокнутым, и рассмеялась голосом, звучным, как самый прекрасный в мире колокольчик из чистого золота в сокровищницах Римской империи.

– Все равно, благодарю, – сказал я, имея в виду розы. – Такое случилось впервые.

– Что?

– Мне впервые подарили розы.

– Не говорите про это. Мне будет неловко. Для меня это тоже было впервые.

Впервые... Значит, она ДЕВСТВЕННИЦА! – обрадовался я и сразу предложил ей главные роли в фильме и пьесе на фестивале. Тут раздался звонок, и ангелица назвала кафе, где мы сможем продолжить беседу после занятий. Потом я подошел к Адама, напевая старую мелодию «Романтическая любовь» Джильолы Чин-кетти, и похлопал его по спине.

– Чего ты крутишь? Будто не знаешь, о чем нам придется говорить с Нарусима и Отаки?

– О чем?

– О том, о чем ты недавно говорил. Что единственным средством является террор.

– Террор? О чем ты говоришь? Мацуи оказалась девственницей! Она впервые послала розы мужчине.

– Не может быть! – Адама скорчил свою обычную изумленную рожу.

В обеденный перерыв я отправился в дискуссионный клуб, где меня дожидался Нарусима с приятелями и по пути туда снова встретился с ангелицей. Она сообщила мне плохую новость.

– Извините, но сегодня мы не сможем встретиться после занятий. У нас тренировка перед соревнованиями.

Общенациональные состязания! Могло ли быть что-либо омерзительней этих слов?

– А еще я слышала, что мальчики будут заниматься уборкой, подметать спортплощадки.

Никто не имел права отменить свидание с моей ангелицей из-за тренировки или уборки территории.

Я вошел в дискуссионный клуб, дрожа от ярости.

– После баррикадирования на нас обратили внимание во всех университетах, и Антиимпериалистический союз Нагасакского университета официально предложил нам включиться в кампанию по борьбе с церемонией по случаю окончания школы. Что ты об этом думаешь, Ядзаки-сан?

Я был всем этим сыт по горло. Сыт абсолютно всем этим. Неужели Нарусима, Отаки и ученики второго класса во главе с Масугаки действительно так считают? Мне совсем не хотелось видеть рожи Нарусима и Отаки. «Болваны!» – одним словом я выразил свое ощущение, и мне захотелось выйти из комнаты. Однако было бы ложью, если бы я заявил, что раскаиваюсь в том, что затеял баррикадирование и вовлек остальных. На самом деле я за баррикадирование получил от ангелицы букет роз, поэтому спокойно им сказал:

– Я ухожу. Постараюсь быть откровенным и прошу меня выслушать. С деревянными палками и шлемами вы ничего не добьетесь, даже если соединитесь со студентами университетов Нагасаки или Кюсю. Это не означает, что я сожалею о возведении баррикады, как я уже раньше говорил, это было здорово, верно? В захолустной школе вроде нашей нужно использовать тактику герилья, иначе нас раздавят. Тот же прием во второй раз не сработает. Прежде всего хочу сказать о намерении сорвать церемонию по случаю окончания школы. Поскольку все мы были под домашним арестом, то вообще неизвестно, допустят ли нас на эту церемонию.

После этого Нарусима произнес длинную речь в самых кондовых выражениях о том, что церемония прощания со школой является одним из авторитарных приемов империалистического государства. Он был на подъеме, когда в класс заглянули главный наставник и учитель физкультуры.

– Эй, что здесь происходит?

Нарусима с Отаки всполошились. На их лицах читалось: «Откуда они пронюхали?» Нужно быть полными идиотами, чтобы предположить, будто нас оставят без наблюдения.

– Подобные сборища запрещены, – ворвался в класс низкий, хриплый голос наставника.

– Нет, извините, это никакое не сборище. Поскольку мы все были под домашним арестом и только сейчас впервые встретились в школе, то решили собраться и обсудить, в чем наша вина и как нам постараться стать примерными учениками. Собрание по самокритике, правда, ребята?

Когда я произносил эти слова, на лице у меня сияла улыбка, как у ведущего телепрограммы «Дневник ученика средней школы», но все остальные тупо молчали. Только Адама поднес руку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

Нам пришлось разойтись, а меня вызвали в учительскую. Меня заставили опустится перед главным наставником на колени, а человек десять учителей встали вокруг. Не стану лгать, что они подвешивали меня за ноги к потолку, опускали с головой в воду, лупили по лицу бамбуковым мечом, кололи спину раскаленными щипцами для углей или прижигали бедра паяльной лампой, но они долго кричали и пинали меня ногами, обутыми в тапки.