– Кстати, знаешь, как мы все узнали?

Я отрицательно помотал головой. Капли влаги стекали по пластиковому стаканчику с ячменным чаем на поверхность облупленного стола. Откуда старшекласснику было знать, что такая мрачная атмосфера помогает сломить сопротивление соучастников и подозреваемых? Семнадцатилетний юноша из среднего сословия не мог понять, что его гордыню потихоньку соскребают. В голове у меня крутилось только одно: я хочу вернуться домой и снова лизать мороженое.

– Ничего не знаешь? Ты должен понять, что мы тебя не нашли бы, если бы никто об этом не сказал! Понятно? Или нет?

Мой стыд начал улетучиваться. Я пытался отыскать какую-нибудь поддержку. Я вспомнил, как мы с отцом ходили смотреть «Битву за Алжир». Террористы в АЛЖИРЕ не признавались, даже когда им факелами прижигали голые спины. Выдать своих товарищей было страшнее, чем умереть... Насколько же идиотским было мое желание поскорей вернуться домой, рухнуть на постель и лизать мороженое. Неужели я в Алжире? А человек, сидящий напротив меня, член французской тайной полиции? Неужели я веду в одиночку войну за независимость? Если я признаюсь, то погублю кого-нибудь?

– Посмотри сюда! – Полицейский указал на пачку бумаги, лежащую на краю стола. – Это все признания твоих приятелей.

До меня дошло, что он сказал: «Все признания» – значит, во всех подробностях. Следовательно, и Накамура рассказал о том, что сделал? Неужели он рассказал, что по указанию Ядзаки насрал на стол директора? Я перепугался. Как сказал Адама, дерьмо это уже не шутка. В дерьме нет никакой идеологии. Я читал много материалов о студенческой борьбе, но не мог припомнить, чтобы дерьмо использовалось в качестве орудия борьбы. Меня пугало не то, что наказание будет более суровым, а то, что меня сочтут ИЗВРАЩЕНЦЕМ. Не станет ли Мацуи Кадзуко меня презирать? В этом действии не было ничего романтического...

– Хотя ты продолжаешь молчать, нам все давно известно. Все рассказали твои дружки. Почему ты молчишь? Не будь идиотом. Хочешь кого-то покрыть? Они все назвали твое имя и сказали, что Ядзаки был зачинщиком. Тебя это радует?

Слова полицейского в точности совпадали с моими мыслями, когда я сидел напротив него и мечтал о мороженом. Всплыло имя Адама. Он был единственным, кому я мог доверять. С другими у меня не было никакой идейной близости, я был совершенно иным. Они были недоучками и хотели возводить баррикады только для того, чтобы избавиться от своих комплексов. Я не мог представить, что окажусь в одной компании с этими болванами... Если отбросить гордыню, человек может обманывать себя сколько угодно. Я не мог до конца решить: хорошо ли, когда недоучки возводят баррикады, чтобы избавиться от своих комплексов. Алжир и Вьетнам далеко. А здесь мирная Япония. Конечно, мы слышим шум пролетающих над нами «Фантомов». Моя бывшая соученица сосет член у чернокожего солдата. Но кровь не течет. Бомбы не падают. Нет детей, у которых спины обожжены напалмом. И что вообще я делаю здесь, на западной оконечности страны, в маленьком городе, в душной комнатке полицейского участка? Чего я хочу – изменить мир своим молчанием? Разве в Токийском университете, да и во всей Японии движение единой борьбы уже не потерпело поражения? Мне хотелось что-то отыскать, что-то такое, что я мог бы противопоставить сидящему напротив меня морщинистому, стареющему типу с мутными глазами. Мне оставалось только высунуть язык и прокричать: «Таких, как вы, я ненавижу!» Мечты о мороженом отгораживали меня от вопросов: Зачем вы возвели в школе баррикаду? Мы не алжирские террористы, не въетконговцы и не герилъеро под руководством Че Гевары – почему же я здесь нахожусь? Я прекрасно знал, что это было только ради того, чтобы завоевать симпатии Мацуи Кадзуко, но почему-то сейчас мне трудно признавать это основным мотивом.

– Хочется стать бомжом? – спросил Саса-ки, выпрямившись и сурово на меня посмотрев. – Бродить в окрестностях Мацуура или Тамая? Может быть, ты мечтаешь стать бомжом? Я знаю нескольких бомжей, некоторые из них похожи на тебя. Бомжи не такие уж и глупые. Конечно, от такой жизни у них в головах остается только половина прежних мозгов. Когда-то они мечтали поступить в университеты Токио или Киото. Но потом совершили какую-то оплошность, сделали какую-то ошибку и в конечном счете превратились в бомжей, в вонючих бомжей.

Я допил ячменный чай. Потом я сдался.

Я вернулся домой только после одиннадцати вечера. Мне было уже не до мороженого. Отец и мать не произнесли ни слова, но вышла младшая сестра в забавной пижаме с изображениями поросят.

– О, братец вернулся. Припозднился... Я хочу посмотреть фильм с Аленом Делоном, не хочешь пойти со мной? – бодро спросила она. То ли она ни о чем не знала, то ли хотела просто разрядить обстановку.

– Да, хорошо. Пойдем вместе, – ответил я, натянуто улыбнувшись, подошел к ней и чмокнул в щеку.

– Здорово! – воскликнула она.

Когда она снова легла в постель, отец пробурчал:

– Ален Делон? – Руки у него были сжаты, и он смотрел в потолок. – Что это за фильм с Аленом Делоном и Жаном Габеном мы смотрели с тобой и матерью? Сколько лет назад это было?

Мать, со следами от слез на щеках, ответила:

– «Мелодия из подвала».

– Да, верно.

Отец еще некоторое время молчал. Отчетливо слышалось громкое тиканье часов. В мозгу у меня пронеслась странная мысль: «А время неумолимо проходит».

– Послушай, – внезапно обратился ко мне отец, – а что если тебя ВЫГОНЯТ?

Очевидно, дожидаясь моего возвращения, родители вдвоем обсуждали этот вопрос.

– Я заочно сдам квалификационные экзамены и поступлю в университет, – ответил я.

– Хорошо. Иди спать, – спокойным голосом сказал отец.

– Вчера мне звонили из полиции. Дело не только в том, чтобы наказать или обвинить тебя. Как только это будет доказано, директор школы сделает публичное заявление. Во всяком случае, пока веди себя тихо.