– Я обгорела в пожаре, - говорит она. Да, я сам это вижу. И где, интересно, моя бесшабашная смелость и пофигизм?! Я пячусь назад, мелко-мелко перебирая ногами, как идиот. Я отворачиваюсь. Я хочу кричать. Я хочу бежать прочь.

Я не знаю, что она говорит. Может быть, "не уходи". Или "давай выпьем кофе". Или рассказывает о том, сколько раз ей пересаживали кожу, пока врачи не сотворили эту растянутую резиновую нашлепку на половину лица, пока они не разукрасили эту кошмарную половину алыми сморщенными рубцами, пока она не превратилась в крик обезображенной плоти на белой кости.

Или, быть может, она говорит: "Мне еще повезло, что я вообще осталась жива". Но я ухожу.., моя маленькая, прости, мне безумно жаль, но я все-таки УХОЖУ. Знаешь, я этого просто не вынесу. Не могу. И, быть может, она говорит, что у нее все такое на левой стороне.., или на правой.., и не хотелось бы мне "ПОСМОТРЕТЬ САМОМУ, ТРУС ПРОКЛЯТЫЙ, ДЕРЬМО ЦЫПЛЯЧЬЕ!".

Ее голос хлещет меня как хлыст, пока я бегу до машины.

– Вернись, сукин сын!
– кричит она из домофона.
– ВЕРНИСЬ, И Я ПОКАЖУ ТЕБЕ ВСЕ, ЖАЛКИЙ ТЫ ЧЛЕНОСОС.

Горькие, едкие слова обжигают меня.

– СЛАВНУЮ ШУТКУ СЫГРАЛА НАД НАМИ СУДЬБА!
– кричит она со своего трона. Потому что она меня тоже видела.

Вот так я и расстаюсь с ней - в ее неземной благодати, дарованной безжалостным Богом, чьи деяния неоспоримы. Я еду домой, чтобы молиться за нас обоих. За себя и за Владычицу нашу. Пречистую Деву Патрицию.