Вода в сентябре холодна. Особенно, с утра. Но я взял за правило: плавать, пока жар на коже жаром внутри не станет. Уж тогда вылезал. А дорога назад, в поселок хороша! Справа и слева - поля. Небо белое, низкое, плоское над плоской землей широченной. Солнышко приятным теплом на груди. Чудо как хорошо!

Позавтракал я молоком с белым мягким хлебом и пошел гулять. Шататься по окрестностям, сощипывать терпко-кислые ягоды дикой облепихи, шевелить ногами траву. Левый берег озера сплошь зарос мягкими высокими травами. В ботанике я не силен - названий не знаю. Но поваляться - люблю. Руки разбросать, распластаться: сверху - небо с облаками. Вокруг - эта самая трава. Насекомые жужжат. Иногда прошуршит рядом кто-то живой...

Прошатался я в тот день почти до вечера. Проголодался. Поесть бы, но... Прежде я у Леха столовался. Сейчас: как- то неудобно. Без хозяина. Решил кое-что записать, да к Семену сходить. Жена у него хоть и злая, но голодным не отпустит.Только сел к столу - стук в дверь: Настя пришла.

– Что ж вы, Валя, кушать не идете?
– с укоризною.

– Ах, - говорю, - Настенька! Совсем забыл!

Не поверила. Голову наклонила: улыбается.

Повечеряли. Вдвоем. А за чаем с брусничным Настя меня разговорила. Незаметно. Я ведь как решил: поем - и сразу уйду. Нечего на девушку тень наводить! А тут разлился соловьем. Снаружи уже звезды высыпали, а я сижу, чаек потягиваю, в глазки широко открытые гляжу, языком плету. Мне уж она и нравится стала: сам удивляюсь, отчего прежде я ее некрасивой считал? Чем бы закончилось - Бог ведает. Да постучали в окошко. Партнеры мои пришли: Семен с Саёнычем. Играть. Преферанс - дело такое: хоть вчетвером, хоть - втроем. Сунулись ко мне - нету. Ну и - на огонек. Что ж, пожелал Насте спокойной ночи - и пошли. Поиграли. Поговорили. Партнеры мои без Леха себя свободней почувствовали. Семен в игре наглеть начал. Саёныч вдруг, ни с того, ни с сего разошелся: как его женщины любят! Что же, может и любят. Лицо иконописное. Бородка светлая. Руки хорошей формы. Только ходят ходуном и чистоты не первой. А что бедолага так это ему в женских глазах только шарму прибавляет: не понятый жизнью человек.

– Игорь, - говорю, - Тебе сколько лет?

Зыркнул исподлобья:

– Тридцать восемь! А что?

На вид - старше. Соврал, или хмельная жизнь поизносила? И опять: про женщин, про крутизну свою. Я молчу: тема скользкая. Запросто человека обидеть можно. А вот Семен молчать не стал: начал дразнить да подзадоривать. Язык у Семена едкий, злой. Глаз цепкий. А тут еще проигрыш. Да и Саёныч его побаивается - чего стесняться?

– Бабник, - говорит,- а что ж ты дешевым котом вокруг Наськи ходишь? Как подступить не знаешь? Аль Леха боишься?

– Боюсь!
– говорит.
– Он ведь добрый-добрый - а убьет! Или жениться заставит...

– Так и женился бы!
– и мне подмигивает.
– А то вот Валек опередит!

– А правда,- говорю.
– Что б тебе, Игорь, не жениться? Девушка славная...

Здесь, как в старину - двадцать лет разницы - не препона.

– Ха!
– Саёныч подергал себя за бородку, а потом нашелся: - Глаз у нее дурной!

– Ум у тебя дурной!
– отрезал Семен и опять мне украдкой подмигнул.
– Кто тебе наплел?

– Да все! Бабка моя...

– Ща! Бабка! Значит так, Саёныч: Леха нет. Вернется сам знаешь когда. Вот и карты тебе. Струсишь - нет тебе больше моего уважения!

– Да она меня пошлет!

– Пошлет - с меня пузырь! Давай, Саёныч! Что кота за яйца тянуть? Как считаешь, Валек? Или сам на глазок взял? Видали, как ворковали?

– Хорош болтать!
– говорю.
– А тебе, Игорь, если девушку обидишь...

Оба они так и покатились.

– Сказал!
– проговорил Семен, отсмеявшись.
– Да она одной рукой Саёныча в узел завяжет, а другой козлинку ему причешет! Обидишь! Ха-ха! Давай, Саёныч, не брызгай! Пошли!

– Ну и валите!
– говорю.
– А я спать лягу!

– Спи, бугор! У тебя, небось, баб - шестью руками не перемять!

И принялся собирать карты. Сегодня он проиграл. Немного, рубля два. Но считать не стали. Саёнычу - до того ли? А мне наплевать. Словчил человек - да и Бог с ним! Моих там - копеек шесть. Так и уснул. И нисколько, клянусь, не ревнуя!

Уснул - проснулся. Как всегда: на озеро. Воротился, умял полбуханки хлеба с молоком теплым и опять ушел.

Побродил часа три - что-то мне не в кайф. Бывает, знаете, мучит что-то, свербит, а что - не поймешь. Воротился в поселок. Чувствую: неладно. Иду по улочке - навстречу никого. Но во дворах - недоброе какое-то шевеление. Пришел к подворью Лехову, калитку отворил - Настя. Мимо. На улицу. И тоже: ни "как погулялось?", ни улыбки даже. Зыркнула и отвернулась.

Вот тут мне совсем неуютно стало, хотя вины за собой не знал.

"Должно быть,- рассуждаю, - Игорь с Семеном что-то натворили, а мне - за компанию."

Пришел к себе - Семен!

Да такой, что мне худо стало: как на десять лет мужик постарел!

На столе - водка. Пустая почти бутылка. Глянул на меня: глаза красные, несчастные, как у собаки больной. И трезвые.

– Что ж ты, - говорю, - сам с собой водяру жрешь?

А он встает, берет молча из буфета второй стакан, еще один пузырь из сумки своей вытаскивает:

– Помянем,- сипит,- души грешные Игоря и Семена!
– наливает по ободок и разом стакан опрокидывает.

– Ты что,- говорю,- охренел? Ты ж живой!

А потом смекнул, взял его за шкирку:

– Эй! Что с Саёнычем?

– Мертвый!
– бормочет.
– И я мертвый! Кончено. Кранты. Пей!

Думаю, спятил.

– Не буду я пить!
– рычу.
– Что ты такое мелешь?

– Правду!

Посмотрел злобно и тоскливо, взял стакан и выпил, как

воду пьют: в три глотка.