Шрифт:
– Вот уже сколько раз те парни приостанавливают работу, – ворчал один из надсмотрщиков, – а идти к ним не хочется. Видите? Опять? Ах, негодяи!
– Ничего не поделаешь, нужно сходить. Твоя очередь, Грин, – сказал другой.
– Ну и покажу я им сейчас! – сердито крикнул Грин и, взяв плеть, направился к рабочим.
Увидев, что приближается надсмотрщик с плетью, все четыреста человек невольно содрогнулись.
«Не ко мне ли?» – подумал каждый, и под горячими лучами солнца на людей повеяло холодком.
Чтобы добраться до них, надсмотрщику надо было обогнуть кусочек поля, засеянного рисом. Участок этот принадлежал Па-Инго, одному из крестьян, которые еще держались за свою землю. Вот почему и пошел надсмотрщик не в обход, а прямо по посеву. Подумаешь, – беда! Этому глупцу Па-Инго давно предлагали сдать землю в аренду. Не хочет – тем хуже для него! И через рис было уже проложено столько тропинок (каждый раз новая), что у бедного Па-Инго почти ничего не оставалось от урожая.
Среди рабочих был и сын Па-Инго, двадцатилетний парень Нонг. В бессильной ярости смотрел он на то, как бездушные надсмотрщики губят всю их работу.
Четыреста человек затаили дыхание, боясь даже смотреть в сторону надсмотрщика. А тот все шагал, пока не подошел к провинившимся детям.
– Вы что же, играть вздумали? – загремел его голос. – Вы нанялись играть или работать?
Свистнула плеть и охватила «только» четверых. Еще свист – и шестеро ребятишек застонали, заплакали от жгучей боли. На их худеньких спинах выступили кровавые рубцы. На кровь тотчас набросились мухи – «леры», облепили раны, а отгонять их нельзя: нужно работать все минуты бесконечного дня.
Несколько взрослых, особенно женщины, невольно приостановились, посмотрели на бедных детей. Но и по их спинам тотчас заходила плеть.
– Эй вы, лентяи! – орал надсмотрщик. – Только и думаете, как бы украсть минутку! Надеетесь, что мы не видим? Как бы не так, нас не обманете!
В это мгновение послышался звон: после шестичасовой работы наступил получасовой перерыв, а потом снова шестичасовая работа, до темноты. Надсмотрщик ушел. Рабочие распрямили спины, многие тут же попадали на землю, некоторые начали завтракать. Горсточка риса да несколько плодов – вот и вся еда за двенадцатичасовой рабочий день…
Не следует думать, что труд этот – принудительный, крепостной. Нет, он организован на новейших капиталистических началах. Рабочие добровольно соглашаются работать по двенадцать часов в день и даже подписывают договор. А если так, то по закону работодатель имеет право любыми способами заставить их работать полные двенадцать часов, минута в минуту. Бывает, что люди работают десять, девять, а то и меньше часов, но в каждом случае – только по соглашению. Разве это принуждение?
Рабочие отдыхали. Большинство из них ни о чем не думали, ничего не чувствовали, кроме наслаждения отдыхом. Даже об избиении не разговаривали: дело обычное, для того и господа… Всегда так было, а может быть, и должно так быть… Вот только бы скорее окончился день! Тогда можно будет и отдохнуть хорошенько, и позабыть обо всех невзгодах…
Некоторые покорно жаловались на свою судьбу:
– Добрый дух покинул сердца белых людей…
– Аллах отвернул от нас свое лицо… Но слышались и призывы к борьбе:
– Никогда аллах не советовал терпеть издевательств чужеземцев! Наоборот, он приказывает вести с ними борьбу. Мы должны объединиться, и тогда аллах поможет нам прогнать белых. Ради этого и существует партия Сарэкат-Райят [15] . Если б мы все вступили в нее, могли бы одним махом освободиться от чужестранцев!
15
Национальная партия.
Кое-кто заинтересовался, начал расспрашивать, где и как можно записаться в партию Сарэкат-Райят. Нашлись и такие, которые пошли еще дальше:
– Одной независимости мало. Посмотрите вокруг, и увидите, что кроме белых и «свои» издеваются над нами. Нет, для нас свои – только те, кто работает, как мы. А кто пьет нашу кровь – все чужие, какая бы кожа у них ни была, белая или темная!
Любопытно было слышать такие слова под экватором, среди темнокожих, полуголых «дикарей». Даже сюда дошли коммунистические идеи! А господину Бильбо и не снилось, что у него на плантации произносятся такие речи. Он, как и вся Европа, привык считать яванцев «самым тихим и спокойным народом в мире».
Минуло полчаса, и опять началась тяжелая работа. Но вот на небосклоне заклубились тучи. Загремел гром, засверкала молния. Приближался экваториальный дождь, льющийся как из ведра, и буря, превращающая день в ночь.
– Вот не ко времени этот дождь, будь он проклят! – ругались надсмотрщики.
– Братья, какое счастье дождь! – радовались рабочие.
И дождь начался. Гремел гром, полосовали небо молнии, лились потоки воды, бурлили канавы. Надсмотрщики спрятались под деревом, а рабочие так и остались в поле. Зато как хорошо они отдохнули! Только через час опять принялись за работу.