Алеша вдруг затрещал пальцами, как будто они были деревянные, — раньше за ним не водилось такой привычки.

"Если ей там хорошо, пускай ходит, чего там. Они, конечно, ерундой занимаются, но ерунда невинная! Правда, в последнее время эта ее Степановна просит все больше денег: то на "Путеводную Звезду", то на семинар, то книжечку помочь издать… Неужели я для Сашеньки, да не найду денег?"

Лапочкин машинально переместил взгляд к книжным полкам, а я свой увела в противоположную сторону.

"У меня еще один бизнес появился, вообще новая пашня, разоткровенничался вдруг Алеша. — Я не один, конечно, работаю, с партнерами, но, знаешь, если все будет идти, как теперь, увезу Сашеньку с малышом в Швейцарию. Кантон, например, Во. Денег хватит на всю жизнь, до смерти будем в потолок плевать. — Заговорив о деньгах, Алеша сильно раскраснелся. — В Швейцарии ей будет не до "Космеи"", — говорил он, и я кивала, соглашалась.

Тут как раз пришла Сашенька и начала читать свои строки.

Когда она замолкала, мы молчали тоже. Пошелестев невидимыми нам страничками, она заводила новую серию, и мы начинали говорить. Наконец эта странная опера закончилась, и Сашенька действительно вышла из комнаты без странных перемен на лице: вполне былая и узнаваемая.

"Ну что, давай еще по чаю?" — спросила она, но я отказалась: надо было уходить, пока все спокойно. Сашенька вдруг начала уговаривать:

"Куда тебе торопиться, посиди еще. Алеша сейчас уедет на «стрелку», а мне одной тяжело с ним", — недовольный кивок в сторону Петрушкиной кроватки.

Я замялась. А Сашенька даже вспыхнула щеками, так обрадовалась.

"Алеша, а где у тебя "стрелка"?" — мне хотелось подбодрить Лапочкина, потому что он сидел такой поникший.

"На Трансмаше, — сказала Сашенька. — Алеша днюет и ночует на Трансмаше".

"Да ладно тебе, Сашенька. — Лапочкин молитвенно приподнял бесцветные брови. — Все, что я делаю, я делаю только для тебя. Ты же знаешь".

Голос его помягчел и расплавился, как шоколадная конфета, крепко зажатая в детской ладошке.

"Знаю — кивнула Сашенька. — Собирайся, а то опоздаешь. Глашка, раз уж ты все равно остаешься, я сбегаю в ночной магазин, ладно? У меня лак для волос закончился".

"Я могу купить, — бросился на амбразуру Лапочкин, но сестра отвергла эту жертву:

"Мне хочется пройтись после сегодняшнего. Это было так… так сильно! Жаль, что нельзя вам рассказать".

Сестра и Алеша вышли из дома друг за другом, а я осталась с Петрушкой.

Он спал на животике, положив голову набок. Я внимательно разглядывала толстенькие щечки, словно бы накачанные воздухом, и губки, очерченные красивой линией, и брови — как два серых перышка… Я очень долго сидела у кроватки, пока не почувствовала боль в затекшей спине. Разогнулась с трудом, видимо, слишком много времени провела в неудобной позе. В позвоночнике что-то щелкало — как таймер. Я сделала несколько кругов по комнате и остановилась возле книжных полок.

На высоте поднятой руки находилась последняя полка, уставленная книгами вперемешку с вазочками, статуэтками, шкатулками. Зачем-то я сняла с полки шкатулку.

Внутри, на красном ложе — старые квитанции, паспортные фотографии, где Лапочкин похож на молодого быка, еще какие-то бумаги. Мне стало стыдно непобедимого своего любопытства: вот, шарю по чужим полкам, пока хозяев нет. Я даже оглянулась на спящего Петрушку, олицетворявшего семью, чьи секреты я могла с легкостью обнаружить на полке. Водрузив шкатулку на место и пытаясь задраить пробоину в совести, я сняла с той же полки громоздкий альбом под названием "Удивительный Таймыр".

Открыла альбом и отпрянула назад, держа перед собой книгу на вытянутых руках: зеленый водопад денег лился на ковер и шуршал под моими ногами не хуже осенних листьев.

Теперь мне стало по-настоящему интересно.

"Таймыр" вместе с денежной начинкой вернулся на место, а я не без труда вызволила из плена его соседа — старый альбом для марок, явно унаследованный от предков. Я открыла его очень бережно — так раздевают тяжело больного человека.

Там снова были деньги — не менее зеленые, чем в «Таймыре». Считать я не решилась, но с первого взгляда видела, что в каждой книжке умещалось не меньше тысячи.

Сашенька не возвращалась, Петрушка спал, и, поставив альбом на место, я решилась исследовать еще один том — репродукции Карла Брюллова. Брюллов тоже не подвел.

Такие громоздкие книги в глянцевых суперобложках в прежние времена было принято ставить в самые нижние ряды — если хозяевам захочется прильнуть к искусству, то не надо будет ходить за ним далеко. У Лапочкиных альбомы стояли и наверху, и внизу, вначале мне показалось, что в этой вольнице нет никакой системы.

Все же система была — я довольно быстро догадалась.