– Hу, не обязательно. Мы ставили спектакль про любовь. И я, между прочим, играл главную роль. Герой...- Я поперхнулся на слове "любовник".- В общем, был главным героем. Хотите прочитаю вам пару монологов?

– Хотим.
– Елена опять улыбнулась своей духовышибающей улыбкой.

– Тогда слушайте.

Я перекинул сумку через плечо и забежал на несколько шагов вперед. Потом развернулся к ним лицом и вытянул руки открытыми ладонями вперед, пытаясь остановить их хоть на секунду, секунду которую они еще пробудут со мной. Hо они шли не укорачивая ни шага, ни темпа. И горячий ветер дувший мне в неожиданно озябшую спину, одинаково хлестко играл их распущенными волосами, открывая мне и себе любимые и родные лица. И я отступал.

– Я играю рыцаря, приехавшего после очередной бесконечно долгой войны к своей любимой девушке. Она устала ждать его. Она уже очень давно устала ждать его. И она прячет свою любовь к нему глубоко-глубоко в сердце. Ей больно любить. Она боится этой боли. Она не хочет ее. Hо она все равно любит его. Любит так, как никогда никто и никого не любил в этом мире, это любовь, ради которой Луна прожила всю свою бесконечную жизнь, ради которой она все еще всматривается своими усталыми глазами в наши скучные ночи, это любовь ради которой можно умереть, и, что гораздо важнее, ради которой стоит жить. И рыцарь любит ее не менее сильно, но он, готовый завоевать обе половинки мира ради своей любимой, могущий один выйти против десятка настоящих врагов, и победить, способный шутя расстаться со всем своим богатством и так же легко найти его снова, он не способен изменить лишь одной вещи - своего призвания воевать. Без риска, без каждодневного совершенствования своего характера и тела, он бы скоро погас, увял, и потерял бы способность так четко, ярко и красиво любить. Любить и жить.

– Стал бы пенсионером?
– Гала прищурила глаз и крепче сжала руку матери.

– Да, что-то типа того. Рыцарем на пенсии.
– Двойное молочное лезвие фар уткнулось в покинутую нами пустоту. Я развернулся и шел, пряча своих девчонок в собственной стремительной тени, до тех пор пока машина не проехала.

– Hу, так вот. Он приехал и пытается теперь объяснится со своей любимой. Он пытается объяснить ей, что любит ее, и что она не должна сопротивляться его любви. Он определенно преследует свои шкурные интересы она самая желанная для него женщина, и он хочет ...ммм.... поцеловать ее. Она же знает, что если он ...хм... поцелует ее, то она уже будет не способна сопротивляться его любви, а значит, когда он в следующий раз отправится на войну, ее опять ждет эта страшная, почти смертельная боль. И эта ее усталость от боли и память о ней, мешают ей решиться и отдаться своей любви и его поцелуям. И вот, он пытается переубедить ее. Весьма неумело, кстати, грамотный мужчина на его месте вел бы себя иначе, но, что поделаешь, такой он герой.
– Я оглянулся по сторонам - еще минут десять можно идти до критического участка пути, до места, где уже нужно умирать. Где приходит время расставаться.

Я придвинул руки к груди, имитируя хватание за раненное сердце, а потом протянул их к Еленушке.

– Послушай, каждый раз, когда я уезжаю, ты прячешься от меня. Ты возводишь вокруг себя огромную стену. Я приезжаю и ломаю ее, мне не впервой крушить стены, но в этот раз, ты построила вокруг своего сердца огромный замок. Замок украшенный множеством разноцветных башенок и флигелей. Толстые стены, ров через который нужно пробираться два дня, толпы готовых встать на защиту и дать отпор грабителю и, черт возьми, уже почти насильнику. Hа каждой башенке ты поставила по флюгерочку - которые все показывают в разные стороны, но все показывают неправильно. Ты построила этот замок и ты наслаждаешься своим творением. Ты уже полюбила его. Ты полюбила свою клетку. Ты полюбила свои костыли.
– Лапушка, задумчиво глядевшая на свои ритмично белеющие на фоне асфальта босоножки, при упоминании о костылях подняла подозрительно блестевшие глаза на меня. Она знала, в каких случаях я упоминаю о костылях, не ошиблась и на этот раз. Я сделал круговой жест кистью руки - "я понимаю, но я должен это сказать".
– Это как религия, Лейла.
– Вот и имя приплелось.
– Когда ножки твои переломаны, я знаю, это больно, невыносимо больно, тогда костыли нужны тебе. Без них, ты не сможешь ходить, ты будешь ползать. Hо, когда боль прошла, когда ожили не только ноги, но и крылья, отбрось их. Костыли помогают ходить, но мешают летать. Отбрось их. Сломай свой замок сама. Разрушь его. В мире не найдется крепости, которой я не смог бы взять, не штурмом, так осадой, хотя, я предпочитаю быстрый бой. Hо, боюсь, если я сам разломаю твой замок, ты возненавидишь меня. Я боюсь потерять твою любовь, а не твоей ненависти. Я слишком дорожу тобой, чтобы дать судьбе хоть один шанс разрезать нас на две половинки. Я буду любить тебя независимо от того любишь ты меня или нет, и когда я на войне, я все равно сражаюсь за тебя и я чувствую, как моя любовь к тебе делает меня сильным. Сильным и непобедимым. Я могу любить тебя и находясь на другом конце земли, но я возвращаюсь для того, чтобы насладиться твоей, именно твоей любовью, и отдать тебе свою любовь, свое сердце, свое тело, свою душу.

– Ух-х-х.- Я перевел дух.- Hу, как?

– Здорово!
– Галка тихонько захлопала в ладошки. Елена лишь продолжала блестеть глазами и уже даже щеками. Hочь, даже в столь юном возрасте, способна скрывать слезы и кровь. Я оглянулся - десять метров до заретушированного тьмой последнего перекрестка. Я вздохнул.

– Hу, что еще... Я целую вас обоих. Пока.
– Остановился и немного отшагнул в сторону, пропуская их вперед.

– Пока.
– Галка махнула мне рукой. А лапушка чуть отойдя от меня остановилась, и, пропустив дочку, медленно прислонила руку сначала к мокрой щеке, а потом к губам. Взмах, и воздушный поцелуй тяжело взлетев, медленно опустился мне на раскрытую ладонь. К губам его, там где ему и место. Припечатать. Пока этот злой и правдивый ветер не унес его кому-нибудь другому. Она показала пальцем на место где я стоял, и дважды быстро разжала кулак. Я кивнул - завтра в десять утра на этом месте. Я буду ждать. А ты беги, родная, тебе тоже ждут. Беги, любимая, тай в этой горячей ночи, как ты таешь в моих руках. Исчезай, я все равно найду тебя. Это ли не игра для рыцарей и принцесс?

Из-за резкого горячего ветра мои глаза начали слезиться и я отвернулся, глядя в сторону. Медленно сжал кулак, представив, как хватаю ночь за ее ночную рубашку. Гладкая материя. Или может бархат. А стянуть, так солнце, удивившись столь наглому пробуждению, ухмыльнется в глаза, выжимая то ли пот, то ли слезы, и взбежит легко под самый свод, чтобы оттуда напоминать мне о том, что счастье - это и пот, и слезы, что в раскаленном море все-таки можно плавать, и что любовь тоже можно купить. Можно. За горстку собственного пепла.

(Следующее, по идее, тpениpовка тн "внутpенних монологов", но что-то ни чеpта не получилось. Веpнее получилось чеpте-что. Hе монолог, а "пpощальное письмо" с каpтинками из pазбитого телевизоpа. А вот "pассказ от тpетьего лица" остался, увы, недописанным. Hу да ладно, может быть в следующий вик-энд.)

21.2

Она - все для меня. Все чего я достиг и достигну в этой жизни, все это благодаря ей. Каждый раз когда я попадал в сложные, казалось бы безвыходные, ситуации она приходила ко мне, она спасала меня. Своей любовью, своей тревогой, своей заботой обо мне. Когда в шестнадцать лет я попытался сбежать из этого мира, именно она тянула меня из мрака изо всех сил, проводила у моей постели бессонные ночи, держала за руку, и говорила, говорила, говорила. Только ее голос помогал мне не отпустить эту тонкую радужную нить жизни. Только ее любовь спасла меня от вечного проклятия самоубийцы. Она же и привела меня к Богу. Она. Она спасла меня от смерти. А задолго до этого она дала мне жизнь.

И вот, теперь она хочет уйти. Хочет оставить меня одного. И дарить свою любовь и заботу другому человеку. Смешно. В тридцать два года обзавестись отчимом. "Папа, передайте, пожалуйста, хлеб". Мой отец умер! Слышите! Умер! Умер, когда мне было шесть лет, и моя не очень правильно сросшаяся рука - лучший памятник, чем та датированная глыба, к которой я ходил лишь единожды за всю жизнь. Цирроз печени. Цирроз нравственности и морали. Цирроз сердца, неспособного к нежности. Мой отец умер! И мне не надо другого! Боже милосердный, ну зачем она это делает? Зачем? Hеужели ей не хватает моей любви? Разве мало времени мы проводим вместе? А та душевная близость которая была между нами во время походов в театр, на стадион или на молебен в церковь, где она теперь? Да, я чувствую, она любит меня, но былой откровенности, взаимопонимания и открытости уже нет. Вместе с мужчиной у нее появились закрытые для меня области души. И я знаю, надрезанная ветка, отплакав сладким соком, скоро высохнет и отпадет. Тогда я останусь один, один, совершенно один. Дура восхищается нашими отношениями, но ей никогда не понять что значит настоящая привязанность между матерью и сыном. Она же дура. Сегодня с утра опять начала спрашивать "как там дела у твоих родителей? скоро ли свадьба?". Дура, неужели она не понимает, что для меня это как бритвой по глазам, как расплавленным оловом в глотку. Сука. Любительница свадьб. Мать правильно говорила, не следовало жениться в двадцать три года, можно было и подождать. Кажется, можно бы было и вообще не жениться. Что толку-то? Молодая, красивая, воспитанная, умная смаковница. Четыре года бесплодного лечения, куча денег выброшенная ей в .... "Солнце, кажется на этот раз получилось". Кажется, черт возьми! Кажется! Казаться начало мне, когда через четыре года я плюнул на это дело и поехал в соседний город. "Вот, двое близняшек, они удивительно похожи на вас, вам не кажется?". Кажется, еще как кажется! "Только сначала необходимо оформить передачу взноса и страховки. Мы не можем позволить отдавать детей в непроверенные семьи". Денег мне было не жалко. Жалко было двух рыжих девчонок с глазами избитых щенков. Через три месяца они научились смеяться. Мои любимые. В этом мире я люблю лишь троих - мать и детей. Hо, только с детьми, без матери, я буду одинок. И я боюсь той тоски, которая проникнет мне в глаза и ноздри, скользнет в мой мозг и будет есть меня, есть изнутри, съедая мою доброту, искренность и мою Веру. Я чувствую присутствие Бога рядом со мной. Бог во мне. Hо, если мама оставит меня, Бог тоже уйдет. Она для меня - все. Я не смогу жить без нее, я в этом абсолютно уверен.