Первый раз напились досыта, потом выпили по три глотка, потом - по два. Не требовалось никакой команды об экономии воды. Все понимали, что пески нескончаемы, а фляжки вмещают только по четыре стакана.

И потом стали отпивать по одному глотку. По одному, не больше.

А барханы уходили все дальше и дальше, им не было ни конца, ни краю этим сыпучим курганам, поросшим щетиной тощего саксаульника, не дающего тени. Пепельно-желтая земля рассыпалась в прах под копытами лошадей, она обжигала лапы Рины, и она все приплясывала и приплясывала, поджимая под себя то одну, то другую ногу.

Давиденко взял ее в седло, но не надолго: следы потерялись. Все-таки человеческий глаз не столь изощрен, чтобы безошибочно отыскивать их. Только звериное чутье могло справиться с этим делом. Только собачий нос, черный и влажный.

"И это в век атома и кибернетики", - подумал капитан Балашов.

Нарушители спешили, однако действовали осмотрительно. То и дело они взбирались на вершины барханов, таких высоких и сыпучих, что на них не могли взобраться кони. Пограничники объезжали барханы по сторонам и делали широкие круги, пока не отыскивали след снова. Это было утомительным занятием.

А где-то шла тихая мирная жизнь. Просыпались люди, развертывали свежие газеты, садились пить чай...

Солнце потеряло всякую совесть. Оно шпарило без передышки, словно выслуживалось перед землей и небом; оно даже все побелело от неимоверной натуги; белым стал небосвод, белые круги и пятна плавали перед глазами.

И хоть бы одна живая тварь на пути! Ни птицы, ни зверя. Пески и пески. Низкий тощий саксаульник, полынь. Впрочем, вот что-то прошмыгнуло. Ящерица. Вот - змея. Множество нор. Ими изрыты все склоны барханов, и только чудом лошади не проваливаются в них и не ломают ног.

Потом зачастили заросли сухой прошлогодней травы, и следы потерялись совсем. Жесткие стебли чертовски неразговорчивы, они не хотят выдать тайны. Вся надежда была только на Рину, но она сильно устала. Вывалился язык, запали бока. Она жарко, прерывисто дышала и жалобно смотрела на Давиденко.

Пограничники понимали: если Рина не пойдет, никто из них ее не заменит. Чудес не бывает.

– Сто-ой!
– протяжно скомандовал капитан Балашов.
– Слить всю воду во фляжку Давиденко. Поить только собаку.

Он первым отстегивает свою фляжку и подает солдату. Давиденко сливает воду бережно, как аптекарь. Потом свою фляжку подает Кашуркин, потом Ефименко. Они делают вид, что расстаются с водой равнодушно, как с папироской для ближнего.

Давиденко слез с коня, подошел к Рине. Овчарка дышала всем своим телом. Давиденко отлил немного в ладонь, поднес ее к морде собаки. Рина с жадностью вылакала одну пригоршню, потом вторую, третью... Поднялась на ноги, встряхнулась, завиляла хвостом. Давиденко смочил носовой платок, протер им ноздри. Потом крепко завинтил крышку, поболтал флягой. А люди отвернулись, стараясь не слышать бултыханья воды.

Теперь самым важным было - возьмет ли Рина след, а еще более важным настигнут ли они нарушителей. Рина, покружив меж барханов, учуяла след, пошла ходче. Когда она уставала, Давиденко снова поил ее, брал в седло, закрывал телом от палящих лучей солнца. Люди старались не думать о жажде.

Через каждые полчаса Ефименко передавал по радио координаты и в ответ слышал спокойный сипловатый басок: "Добре..."

К часу дня впереди показались заросли камыша. А где камыш - там и вода! Там могли прятаться нарушители - ведь они тоже не железные.

– Приготовить оружие!
– негромко приказал капитан.

Пограничники осторожно въехали в камыши. Это был всего лишь небольшой островок иссушенных зноем, ломких, пахнущих гнилью тростинок, и найти в нем человека не представляло никакой трудности. Но людей там не было. Не было и воды. Она давно высохла.

И еще ехали два часа - в пекле, без глотка воды. Хоть бы мутная лужица, хоть бы вонючая грязь! Ничего. Сыпучий песок, белое небо, белое солнце.

Вдобавок почти совсем затухла рация заставы. Отъехали так далеко от нее, что радиоволнам не хватало сил преодолеть пространство. Ефименко еле-еле расслышал: нужно держать связь с промежуточной рацией, находившейся в поисковой группе сержанта Евсеева.

– Алло! Небесный два. Небесный два? Я Небесный один. Я Небесный один. Слышите меня? Продолжаем преследование, перехожу на прием.

Небесный два услышал, продублировал на заставу.

Пить!.. Пить!..

Да, это были самые тяжелые, самые отчаянные часы. Капитан оглядывался на солдат: выдержат ли? Бодрее всех держался Григорий Давиденко. Всегда живой, веселый, с неунывающими смешливыми глазами, он и сейчас отпускал задиристое словечко, щеголяя своим украинским говорком. Молчаливый Василий Кашуркин сосредоточенно поглядывал по сторонам. Этот себе на уме, на характере вытянет. Светловолосый, с задумчивыми глазами Михаил Ефименко рысил позади всех. Ему, пожалуй, тяжелее остальных - рация весит тридцать два килограмма. Но ничего, не жалуется.