Акимов работал с наслаждением. Очистив от заносов снега толстые кедровые сутунки, он с помощью елового стяжка подкатил их к навесу, крытому еловой дранкой. Здесь из-под снега торчали козлы, на которых по обыкновению Федот Федотович пилил дрова. Старик тем временем лопатой разбросал снег между двух кедровых стволов, намереваясь в этом промежутке разместить поленницу.

Острая пила легко вгрызалась в сутунок. Из разреза брызгали струйки опилок, пахнущие свежей смолою.

Аромат смолы, смешанный со студеным воздухом, щекотал ноздри, но дышалось легко, свободно, воздух взбадривал Акимова. Положив руки на рукоятку поперечной пилы, он с каким-то особенным усердием протаскивал ее к себе, чуть нажимая и снова давая ей свободный ход, когда Федот Федотович забирал пилу на себя.

Акимов не брал пплы в руки лет пять, но, оказывается, ничто не пропадает из того, что приобретено в детстве. Живя в семье, Айимов каждую осень с отцом занимался заготовкой дров. По десять сажен отборных сосновых и березовых дров сжигали за зиму Акимовы, отапливая свой ветхий, прогнивший по углам старый домик.

— Хорошо ты, паря, пилу водишь, — похвалил Федот Федотович Акимова.

— Навык у родителя получил. Он был у меня лесной человек — лесничий. Должность такая есть.

— Как же, знаю! В российских местах должность приметная. Догляд за лесами ведет. А только тут, в Нарыме, нужды в лесничих нету. Лесов океаны. Ни бог, ни черт не считал.

И все же на поверку оказалось, что Акимову не дотянуться по упорству в работе до старика! На втором сутунке руки его стали сдавать. Он наваливался на пилу, протаскивал ее к себе с трудом. Однако сознаваться в том, что он устал, Акимову не хотелось. Он все ждал, когда старик сам попросит передышки. Действительно, Федот Федотович первым снял руки с пилы, сказав при этом:

— Передохни, паря. Всяко дело закалки труебует.

— Руки вот тут как-то отяжелели, — сознался Акимов, показав на предплечье.

— Ну и что? Спешить нам некуда и надрываться без толку не будем. Дней в достатке!

Они работали до обеда. Акимов хотя и приустал, но чувствовал себя бодро.

— А что, Гаврюха, не сходить ли нам за ершами на Теплую речку? — сказал Федот Федотович, прибрав посуду.

— Давай сходим, Федот Федотыч. Я готов.

— Видать, притомился в землянке на Голещихинской курье, ноги ходу-пароходу просят, — усмехнулся старик.

— Ноги что! Глаза устают от одной и той же картины.

— Истинно! Уж как мне Сахалин приелся! Помню, все на небо смотрел. Там все-таки, глядишь, облачко проплывет, непохожее на другое, или солнце вдруг заиграет лучами. На земле-то что? Три стенки забоя да выход прямо в распадок. До жилья от работы две версты тропой. Каждый аршин высмотрен.

Слушая старика, Акимов с недоумением наблюдал за ним. Тот вытащил из амбарушки санки на широких, почти как лыжа, полозьях, положил на них черпак из юнкой проволоки на длинной рукояти, пешню и пустой посконный мешок. Приторочил все это к санкам бечевкой.

Назначение санок, которые старик назвал нартами, было для Акимова очевидно: на них передвигали всякий груз. На нартах вполне уместился бы весь скарб стана Федота Федотовича — так они были вместительны, но зачем старик взял проволочный черпак, оставалось неясным.

Когда двинулись в путь, Акимов, обеспокоенный тем, что они не взяли с собой никакой ловушки, решил сказать об этом старику.

— А ловушку, Федот Федотыч, мы с тобой не позабыли?

— Как же, взяли! — не оглядываясь, ответил Федот Федотович.

"Когда же взяли? И что это за ловушка, которую глаза усмотреть не могут?" — про себя удивлялся Акимов. Он шел на лыжах позади нарт, которые за бечевку катил Федот Федотович. "Скорее всего он блесен набрал, в карманы запрятал", — подумал Акимов, успокаиваясь и припоминая, что еще утром старик рассматривал набор блесен, выложенных на доске.

До Теплой речки оказалось совсем близко. Не прошло в ходьбе, пожалуй, и часа, когда Федот Федотович, чуть придерживая нарты, сказал:

— А вот она, и Теплая речка! — и махнул рукой куда-то в сторону.

Акимову показалось, что хоть Теплая речка "вот она", а все-таки до нее еще идти порядочно. Уж очень неопределенным был жест Федота Федотовича. Но старик скатился в ложбину и остановился. Акимов не сдержал разбега своих лыж и наткнулся на нарты.

— Пришли, Гаврюха, сымай лыжи, — сказал Федот Федотович.

— А где же речка? — присматриваясь к занесенной снегом ложбине, спросил Акимов.

— А вот, видишь, по кустам петляет.

Только теперь Акимов увидел узкую чистую полоску, извилистой ленточкой пересекавшую заросли черемушника, ивняка, топольника.