— Тебе нужно, Глаша, срочно переменить обстановку. Тобой начинает овладевать идея фикс. Это небезопасно. Поезжай-ка в Томск или в Новониколаевск.

Встряхнись немножко.

И она вняла совету Горбякова и поехала вместе с отцом Вонифатием не в город, а в остяцкие юрты и тунгусские стойбища, раскиданные вокруг Парабели. У священника накопились там неотложные дела: надо было окрестить детей, родившихся за последние два года, произвести обряды венчания молодых пар, вступивших в брак, отпеть усопших. Короче сказать, напомнить инородцам о православии, о поклонении господу богу, пресвятой матери богородице и всем святым.

Поездка по приходу была рассчитана почти на целый месяц. Чтобы добраться до верхнепарабельских селений, предстояло проехать не меньше трехсот верст. Но Вонифатий изо всех сил стремился в эту поездку, знал, что вернется назад не с пустыми руками — будет и пушнина, и рыба, и мясо, и кедровый орех.

Однако не прошло и половины намеченного срока, как Вонифатий появился у Горбякова в доме.

— Спасайте, Федор Терентьевич, матушку Глафиру Савельевну. Тяжело заболела.

Горбяков заспешил в дом попа. Осмотрев и ослугаав Глафиру Савельевну, Горбяков вышел в прихожую, где ждал его с нетерпением Вонифатий.

— Сыпной тиф у нее, Вонифатий Гаврилыч. Она без памяти. Кажется мне, что приближается кризис. Важно не упустить этих минут. Нужна сиделка на все время.

Сиделка нашлась в соседнем доме, и, когда она пришла, Горбяков сам дал ей наказы:

— Без устали давайте ей с чайной ложечки воду как можно чаще.

Утром, чуть проглянул свет, Горбяков отправился навестить больную. Глафира Савельевна лежала пластом, но на короткое время пришла в себя и захотела поговорить с Горбяковым один на один. Вонифатий и сиделка вышли из спальни, полагая, что женщина хочет сказать фельдшеру что-то такое интимное, что связано с ее болезнью.

— Умираю я, Федя, — слабым голосом произнесла Глафира Савельевна, пытаясь взять Горбякова за руку.

Он понял ее желание и сам взял ее руку. Рука была горячая, словно только что ее держали над огнем.

— Поправишься, Глаша! Я уверен в этом, — сказал Горбяков, сам не веря своим словам.

— Нет, Федя, не поправлюсь, не утешай… И не хочу… не хочу жить под одной крышей… с ним… с Вонифатием. Боже, какой обман… вероломство… изуверство… Все равно руки бы на себя наложила… Бесчестно… жить… Чем они виноваты… эти темные, таежные люди…

Глафира Савельевна замолкла, из ее закрытых глаз выступили крупные слезинки и докатились по щекам.

Горбяков напоил ее и отодвинул стул, намереваясь уйти.

— Не уходи, Федя, еще одну минутку, — открыв воспаленные глаза, сказала Глафира Савельевна. — Послушай меня в последний раз…

— Ну зачем так? Слушаю, Глаша.

— Ты… ты… знал, что я любила тебя с первой встречи?

— Знал, Глаша.

— Прости меня.

— За что же прощать тебя? Ты ни в чем не виновата. Спасибо тебе.

— Живи долго и счастливо, — с усилием прошептала она и, сомкнув губы, замолчала. Но вдруг исхудавшие руки ее задвигались по одеялу, воспаленное лицо нервически передернулось, и она заговорила все громче и громче о студентах, о бомбах, о пожаре. Это был уже бред.

Вечером ее буйный крик прервался и жизнь ее погасла вместе с короткой вечерней зорькой, мятежно вспыхнувшей над парабельским кедрачом.

Что бы там ни говорили про урядника Филатова, а Горбякову он служил старательно. Почту он доставлял с такой исправностью, что тот не один раз со смехом думал: "Был бы я царь, почтил бы его за прилежность орденом или производством в офицерский чин".

Было так и на этот раз. Едва Филатов въехал в Парабель, он прежде всего направился к дому Горбякова.

— Опять вам книги привез, Федор Терентьич, — забасил урядник с порога. — Когда вы только успеваете этакую прорву книг перечитать?! Что кому! А я вот не могу. Возьму книгу, и сразу так в сон клонит, что силов не хватает веки развести. Ах, уметвенный вы человек, Федор Терентьевич, крайне умственный.

— Приходится, Варсонофий Квинте льяныч! Уж очень сложная машина человеческий организм. Приходится неустанно изучать, — темнил Горбяков.

— Машина, говорите? Вроде от бога все, а машина, — тупо пяля глаза, изумлялся урядник.

— И машина от бога. Раз человеком создана, значит, создана по божьему велению, — нагонял многозначительность на свои рассуждения Горбяков, стараясь казаться недоступно мудрым и ученым.

— От души желаю вам, Федор Терентьич, бла-блаблагоденствия. — Филатов старался ввернуть городское, интеллигентское словечко, чтоб Горбяков знал, что он тоже не лыком шит и понимает что к чему.

Только Филатов отъехал от ворот, Горбяков развязал пачку книг, взял из нее ту, на обложке с внутренней стороны которой значился шифр — четыре цифры семь, и вскрыл переплет.