Ни подушек, ни их подобия из сена или соломы тут не было. Акимов положил под голову полено, но шея быстро затекла, и он то и дело поворачивался с боку на бок.

Открывая глаза, в течение всей ночи Акимов видел одну и ту же картину: Николка лежит на спине в отблесках пламени. Трубка торчит изо рта. Зубы его стиснуты. На щеках выступили желваки, лицо сморщилось от какого-то прямо-таки нечеловеческого напряжения.

Но в пути Николка оказался не просто бедовым парнем, а неистощимым таежным бесенком. Акимов то ругал его, то восхищался им.

Вышли затемно. Сумрак стоял неподвижной стеноп.

Очертания деревьев угадывались по серебристой оторочке, сотканной морозом и снегом, выпавшим еще с вечера. Темными и бездонными, как омуты, казались лога, из которых наносило сыростью незамерзших ручьев и тонким звоном катящейся через коряги воды.

Шли ровно и неторопливо лишь до рассвета. Как только мгла рассеялась и на небе погасли тусклые звезды, Николка остановился.

— Ну чо, паря Гаврюха, немножко бежать будем? — спросил Николка, хитрыми узенькими глазками осматривая Акимова с ног до головы.

— А как ты, Николка, сам-то думаешь? — не подозревая ничего плохого, ответил Акимов.

— Бежать, паря, надо. Ночевать домой пойду.

— Ну где же ты успеешь? Егорша сказал, что тут до Степахиной гривы верст тридцать будет. Туданазад — уже шестьдесят получается. Нет, тебе не поспеть.

— Нельзя не поспеть. Завтра гонять сохатого будем, мясо добывать будем.

— Раз так, давай попробуем бежать. Буду держаться твоего следа, согласился наконец Акимов.

Николка спрятал трубку в карман, заткнул полы шубенки за опояску, надвинул мохнатую собачью шапку до бровей и, крикнув "Ы-ы-ых!", заскользил по снегу с легкостью летящей птицы.

Акимов понял, что медлить ему нельзя ни одной секунды. Он чуть натянул веревочные поводки своих лыж и кинулся вслед за Николкой. Спина мальчишки с посконным мешком на пояснице и ружьем на плече замелькала между деревьями, появляясь и исчезая с такой быстротой, что Акимов едва успевал фиксировать направление его бега.

Пока бежали лесом, Акимов кое-как успевал еще за Николкой. Но вот впереди показалась продолговатая, похожая на рукав долина. Вероятно, это было таежное озеро, закованное льдом и засыпанное снегом.

И тут Николка помчался с такой быстротой, что позади него поднялось облако снежной пороши, скрывшее его с головой.

— Ах, чертенок, что он делает! — с восхищением воскликнул Акимов, любивший тоже хорошие пробежки на лыжах. Азарт захватил Ивана, и он бросился догонять Николку, решив во что бы то ни стало на этой равнине настигнуть его. Но как только Акимов стал приближаться к Николке, тот поднажал с такой силой, что через несколько минут его и след простыл. Заснеженное озеро кончилось, и потянулся снова смешанный лес. Николка затерялся в зарослях, и теперь Акимов не пытался уже спрямлять его след, опасаясь сбиться с пути.

Акимов так и не настиг Николку. Он догнал его только на привале. Мальчишка сидел на изогнутой дугой березе и жевал лепешку. Он скинул шапку, и мокрая лохматая голова его была окутана паром.

— Ну, брат, и бегун же ты! И как только у тебя на такую скорость ног хватает? А шапку надень — остудишься! — присаживаясь рядом с Николкой на березу, сказал Акимов.

— Ты чо, паря? Зачем остудишься? Потом опять бежать будем, опять пот глаза будет застить. — Николка доел лепешку, вытащил трубку, плотно утрамбовал ее Ефимовым табаком и задымил, выпуская длинные ьолнообразные струи дыма. Акимов искоса посматривал на Николку и чувствовал, в каком блаженстве находится душа юного таежника. Кругом тихий лес с клочьями ослепительно белого снега на сучьях, светит, радуясь, солнце, блестит небо в золотых потеках, кругом тайга, ширь, безлюдье, понятное и подвластное ему, Николке, одному, сильному и упорному, как водопад на перекате, и быстрому, как молния. В зубах трубка, и ноздри щекочет дымок неподдельного, настоящего табака. А рядом русский парень, который хвалит его за быстроту ног. Парень бежит, чудак, отсюда, из таких мест, желаннее которых нету на этом свете… Бежит, чтоб где-то там, неведомо где, сделать царю чикчирик… царю, имя которого приезжий из Парабели поп зачем-то дал ему, тунгусскому мальчишке, да еще взял за это с отца связку белок и колонков.

— Чо, паря, побежим? — спросил Николка, вновь пряча трубку в карман стеганых штанов и нахлобучивая шапку до бровей.

Акимов уже отдохнул, подсохли его лоб и щеки, а па бороде, взмокшей от пота, повисли ледяные сосульки.

— Побежали, Николка! — Акимов поспешил встать на лыжи.

— Ы-ы-ых! — крикнул Николка, и из-под лыж взвились тугие, спиралеобразные столбики вихря.

"Ах, ловок бесенок! Ах, как идет! Ой-ой, как он жмет под уклон!" — стараясь не отставать от Николки, бормотал себе под нос Акимов.

Но в одно из мгновений этой пробежки произошло такое, что Акимов с силой притормозил лыжи, чтоб понять, что же все-таки случилось.

Николка бежал впереди Акимова на расстоянии примерно ста саженей. Сквозь снежную порошу, поднятую лыжами тунгусенка, он видел его спину с мешком и мелькавший наподобие мачты ствол ружья.

Вдруг Николка вышел на чистое место, деревья как бы расступились перед ним, и Акимов увидел это невообразимое происшествие собственными глазами: Николка исчез, был на виду — и исчез бесследно.