— Ну, барышня, подавай бог ноги! — крикнул он Кате в самое ухо и, схватив за руку, потащил за собой. — У Мамики тебя запрячу. Понимаешь, нет ли?., У Мамики!

Петька не давал пощады Кате. Когда она упала в огороде Мамики и барахталась в снегу, обложил ее крепким словцом:

— Ну чо ты, корова, чо ли, язви тебя!

Подняв ее, Петька подставил Кате спину.

— Цепляйся руками за шею. Поволоку.

Катя попробовала идти своими ногами, но не смогла, снова упала. Петька взъярился:

— Кому говорю, цепляйся!

Теперь Катя не стала отказываться от Петькиной помощи, хотя ей и стыдно было взбираться на его спину.

— Вот так-то лучше, так быстрее у нас дело пойдет…

Да ты совсем, барышня, легкая, а ведь с виду не худая, мягкая, бормотал Петька, пересекая огород и спотыкаясь о грядки, засыпанные снегом. Закинув руки, он поддерживал Катю за бедра, встряхивал ее, как мешок.

Катя пыталась разжать свои руки, которыми обхватывала могучую Петькину шею, соскользнуть с его спины, но злой шепот парня остановил ее:

— Не смей! Вишь, урядник в доме огонь зажег. Почуял, холера!

Петька сам сбросил Катю, когда они скрылись за высоким забором Мамикиного двора. Тут ветер был уже другой: он метался с пронзительным свистом, но заборы, стоявшие кольцом, не давали ему воли для разбега.

— А упрел я, однако, — сказал Петька и вытер рукавом полушубка взмокшее от пота и растаявшего снега разгоряченное лицо.

— Не ругай меня очень, — виновато сказала Катя.

— Да разве я ругаю?! Городская ты, непривыкшая.

Петька стоял как вкопанный, не двигаясь, одышка давила его, он открытым ртом ловил взвихренные снежинки.

— Ну, теперь нам черт не брат! — засмеялся наконец Петька и посмотрел в упор на Катю, в ее поблескивающие в сумраке глаза. — Как ты, барышня, отдышалась мало-мало?

— Мне-то что? Я ехала, — усмехнулась Катя.

— Ну, пошли в избу. Старуха небось не спит — ждет.

— Пошли.

— Как летучая мышка под застрехой, сиди, барышня. Когда все уляжется, подадим знак. Ну и взбеленятся же урядник со старостой! Бороды будут у себя и у других драть! Слыхано ли? Увели барышню из-под носа!

Петька окончательно отдохнул и так развеселился, что Катино сердце екнуло: не приведет к добру его лихость.

"Рискнул он не ради меня, не ради моей свободы, а потому, что хочет потешиться над урядником и старостой", — подумала Катя. В душу ее закралось недоверие, тревога сжала сердце. "Да нет, парень он верный, не подведет. Просто суматошный, озорной", — успокоил ее внутренний голос.

— Бабка Степанида, гостью встречай! — громко сказал Петька, раскрывая дверь в темную избу Мамики.

В тот же миг откуда-то сверху послышался шамкающий голос старухи:

— Проводи ее, сынок, на полати. Небось озябла.

В первые секунды Катя ничего не могла рассмотреть: ни печки, с которой доносился голос старухи, ни полатей, на которые ей предстояло залезть, ни кровати, стоявшей в углу, ни стола, притиснутого в угол, под иконы.

Она сунулась куда-то в сторону, ударилась коленом о кадушку, и вздрогнув, остановилась. Жестяной ковш, задетый полой полушубка, упал, зазвенел в тишине оглушительно.

— Ты чо это, барышня, как слепой кутенок? — усмехнулся Петька.

Он взял Катю за руку, подвел к печке.

Скидывай пимы и полушубок, становись на приступок. Я подсажу.

Катя разделась, но ни приступка, ни полатей не видела.

— Вот сюда становись. — Петька схватил ее за ногу, поставил на приступок. — Теперь берись за край полатей.

Катя нащупала кромку полатей, уцепилась за нее.

Петька схватил ее, приподнял:

— Вздымайся.

Катя наконец почувствовала под собой полати, подтянулась, закинула одну ногу, потом вторую.

— А зад у тебя, барышня, как подушка, — хохотнул Петька, — Ну, бывайте здоровы! Береги, бабка Степанида, гостью.

Хлопнула дверь, и Петька исчез. В избе стало тихо.

До Кати доносились лишь свист пурги да сдержанные вздохи старухи.

— Спасибо вам, бабушка, за приют, — прошептала Катя, не надеясь, что Степанида Семеновна услышит ее.

Но, несмотря на преклонный возраст, у той был острый слух.

— А ты, дочка, не оберегайся. В избе никого нету, — сказала старуха.