Элен была обыкновенная худенькая девочка, этакая перепуганная льдинка. Она носила туфли на низких каблуках, нитяные чулки и простенькие платьица с беленькими воротничками и манжетами. Единственной примечательной ее чертой была безупречно гладкая кожа - выгнутые темные брови, голубые с поволокой глаза и эта кожа придавали ей по временам вид совершенно неземной. Сидит она, бывало, опрятненькая, самопогруженная, коленки вместе, локотки прижаты, очи долу, голосок еле слышен - неприступная, как улитка в раковине. Стол ее располагался напротив моего, и она сидела так целыми днями, выполняла все, что бы я ей ни поручал, но расшевелить ее не удавалось никакими силами.

Я пытался шутить, пытался дарить ей всякие пустячки и оказывать знаки внимания, пытался напускать на себя печаль и делать вид, что остро нуждаюсь в жалости. Она выслушивала меня и продолжала работать - и оставалась далека, как звезда. Только через две недели и то по чистой случайности я сумел подобрать к ней ключик.

В тот день я решил бить на симпатию. Я заявил, что все бы ничего, что можно жить и в ссылке, вдали от дома и от друзей, но чего я положительно не способен вынести, так это унылого однообразия района поисков. Каждая его точка, мол, походит на любую другую, и на всем его протяжении нет ни одного живописного уголка. Что-то затеплилось в ней, и она взглянула на меня так, словно только что проснулась.

– Да тут полно удивительных мест, - сказала она.

– Садитесь в "джип" и покажите мне хоть одно, - бросил я с вызовом.

Она упиралась, но я насел на нее с ножом к горлу. Я повел "джип" в пустыню - он трясся и кренился, объезжая лавовые проплешины. Наша карта врезалась мне в память во всех деталях, и я знал, где он едет, знал каждую минуту, но только по координатам. Мы разбросали по пустыне дополнительные ориентиры: буровые скважины, воронки от сейсмических взрывов, деревянные вешки, консервные банки, бутылки и бумажки, пляшущие на нескончаемом ветру, - и все равно она оставалась до отчаяния однообразной.

– Скажите мне, когда мы доберемся до какого-нибудь из ваших удивительных мест, и я остановлюсь, - объявил я.

– Да тут кругом такие места, - отвечала она.
– Прямо здесь, например.

Я остановил машину и посмотрел на Элен в изумлении. Голос ее стал грудным и сильным, глаза широко раскрылись. Она улыбалась - этого я вообще еще никогда не видел.

– А что здесь особенного?
– поинтересовался я.
– Чем замечательно это место?

Она не ответила. Она вышла из машины и отошла на десяток шагов. Самая ее осанка изменилась - она чуть ли не танцевала. Я приблизился и тронул ее за плечо.

– Ну скажите, что здесь особенного?
– повторил я.

Она обернулась, но глаза ее смотрели не на меня, а мимо и вдаль. В ней появилась какая-то новая грация, она излучала энергию и стала вдруг очень хорошенькой.

– Здесь водятся псы, - сказала она.

– Псы?!.

Я внимательно оглядел чахлую полынь на убогих клочках земли, затерянных среди уродливых черных скал, и вновь перевел глаза на Элен. Что-то было неладно.

– Большие глупые псы, - сказала она.
– Они пасутся стадами и едят траву.
– Она продолжала озираться и всматриваться.
– Огромные кошки нападают на псов и пожирают их. А псы плачут, плачут. Разве вы не слышите?..

– Но это безумие!
– воскликнул я.
– Что с вами?

С таким же успехом я мог бы ее ударить. Она мгновенно вновь замкнулась в себе, и я едва расслышал ответ.

– Простите меня. Мы с братом играли здесь в свои игры. Это была для нас вроде как сказочная страна.
– На глаза Элен навернулись слезы.
– Я не бывала здесь с тех самых пор, как... Я забылась. Простите меня.

Пришлось поклясться, что мне необходимо диктовать ей "полевые заметки", чтобы снова вытащить Элен в пустыню. Она сидела в "джипе" со своим блокнотом и карандашом, будто одеревенев, а я лицедействовал со счетчиком Гейгера и бормотал тарабарщину на геологическом жаргоне. Плотно поджав побледневшие губы, она отчаянно боролась со слышным ей одной зовом пустыни, и я видел, что она потихоньку проигрывает в этой борьбе.

В конце концов она опять впала в то же самое странное состояние, и на этот раз я уж постарался не нарушить его. Диковинным и удивительным был этот день, и я узнал много нового. Каждое утро я заставлял ее выезжать и вести "полевые заметки", и с каждым разом было все легче и легче сломить ее. Но едва мы возвращались в контору, она опять цепенела, и оставалось только диву даваться, каким же образом в одном теле уживаются два столь разных человека. Я называл два ее воплощения: "Элен из конторы" и "Элен из пустыни".

Частенько после ужина я беседовал на веранде со старым Дейвом. Однажды вечером он предупредил меня:

– Люди болтают, что с тех пор, как помер ее брат, Элен слегка не в своем уме. Они беспокоятся за тебя. И за нее...

– Я отношусь к ней как старший брат, - отвечал я.
– Я никогда ее не обижу, Дейв. И если вдруг мы отыщем залежь, я позабочусь, чтобы ей хорошо заплатили...

Дейв покачал головой. Хотел бы я объяснить ему, что это всего-навсего безобидная игра и что никто никогда не найдет здесь никакого золота. И тем не менее игра захватила меня.