и приведен в равновесие. Стопроцентная

экономия

на основном расходе и поздоровел

и прибавил в весе я. Как будто

на язык

за кусом кус кладут

воздушнейшие торта такой

установился

феерический вкус в благоуханных

апартаментах

рта. Голова

снаружи

всегда чиста, а теперь

чиста и изнутри. В день

придумывает

не меньше листа, хоть Толстому

ноздрю утри. Женщины

окружили,

платья испестря, все

спрашивают

имя и отчество, я стал

определенный

весельчак и остряк ну просто

душа общества. Я порозовел

и пополнел в лице, забыл

и гриппы

и кровать. Граждане,

вас

интересует рецепт? Открыть?

или...

не открывать? Граждане,

вы

утомились от жданья, готовы

корить и крыть. Не волнуйтесь,

сообщаю:

граждане

я сегодня

бросил курить. 1929 Владимир Маяковский. Навек любовью ранен. Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЛЮБОВЬ Мир

опять

цветами оброс, у мира

весенний вид. И вновь

встает

нерешенный вопрос о женщинах

и о любви. Мы любим парад,

нарядную песню. Говорим красиво,

выходя на митинг. На часто

под этим

покрытой плесенью, старенький-старенький бытик. Поет на собранье:

"Вперед, товарищи..." А дома,

забыв об арии сольной, орет на жену,

что щи не в наваре и что

огурцы

плоховато просолены. Живет с другой

киоск в ширину, бельем

шантанная дива. Но тонким чулком

попрекает жену: - Компрометируешь

пред коллективом.То лезут к любой,

была бы с ногами. Пять баб

переменит

в течении суток. У нас, мол,

свобода,

а не моногамия. Долой мещанство

и предрассудок! С цветка на цветок

молодым стрекозлом порхает,

летает

и мечется. Одно ему

в мире

кажется злом это

алиментщица. Он рад умереть, экономя треть, три года

судиться рад: и я, мол, не я, и она не моя, и я вообще

1000

кастрат. А любят,

так будь

монашенкой верной тиранит

ревностью

всякий пустяк и мерит

любовь

на калибр револьверный, неверной

в затылок

пулю пустя. Четвертый

герой десятка сражений, а так,

что любо-дорого, бежит

в перепуге

от туфли жениной, простой туфли Мосторга. А другой

стрелу любви

иначе метит, путает

– ребенок этакий уловленье

любимой

в романтические сети с повышеньем

подчиненной по тарифной сетке. По женской линии тоже вам не райские скинии. Простенького паренька подцепила

барынька. Он работать,

а ее

не удержать никак бегает за клёшем

каждого бульварника. Что ж,

сиди

и в плаче

Нилом нилься. Ишь!

Жених!
– Для кого ж я, милые, женился? Для себя

или для них? У родителей

и дети этакого сорта: - Что родители?

И мы

не хуже, мол! Занимаются

любовью в виде спорта, не успев

вписаться в комсомол. И дальше,

к деревне,

быт без движеньица живут, как и раньше,

из года в год. Вот так же

замуж выходят

и женятся, как покупают

рабочий скот. Если будет

длиться так

за годом годик, то, скажу вам прямо, не сумеет

разобрать

и брачный кодекс, где отец и дочь,

который сын и мама. Я не за семью.

В огне

и дыме синем выгори

и этого старья кусок, где шипели

матери-гусыни и детей

стерег

отец-гусак! Нет. Но мы живем коммуной

плотно, в общежитиях грязнеет кожа тел. Надо

голос

подымать за чистоплотность отношений наших

и любовных дел. Не отвиливай

мол, я не венчан. Нас

не поп скрепляет тарабарящий. Надо

обвязать

и жизнь мужчин и женщин словом,

нас объединяющим:

"Товарищи". 1926 Русская советская поэзия. Под ред. Л.П.Кременцова. Ленинград: Просвещение, 1988.