Америка,

Бруклинский мост, Сахара,

и здесь

с негритоской курчавой лакает семейкой чай негритос. Сомнете периной

и волю

и камень. Коммуна

и то завернется комом. Столетия

жили своими домками и нынче зажили своим домкомом! Октябрь прогремел,

карающий,

судный. Вы

под его огнеперым крылом расставились,

разложили посудины. Паучьих волос не расчешешь колом. Исчезни, дом,

родимое место! Прощайте!

Отбросил ступеней последок.
– Какое тому поможет семейство?! Любовь цыплячья!

Любвишка наседок!

Пресненские миражи

Бегу и вижу

всем в виду кудринскими вышками себе навстречу

сам

иду с подарками под мышками. Мачт крестами на буре распластан, корабль кидает балласт за балластом. Будь проклята,

опустошенная легкость! Домами оскалила скалы далекость. Ни люда, ни заставы нет. Горят снега,

и голо. И только из-за ставенек в огне иголки елок. Ногам вперекор,

тормозами на быстрые вставали стены, окнами выстроясь. По стеклам

тени

фигурками тира вертелись в окне,

зазывали в квартиры. С Невы не сводит глаз,

продрог, стоит и ждет

помогут. За первый встречный за порог закидываю ногу. В передней пьяный проветривал бредни. Стрезвел и дернул стремглав из передней. Зал заливался минуты две: - Медведь,

медведь,

медведь,

медв-е-е-е-е...

Муж Феклы Давидовны со мной

и со всеми знкомыми

Потом,

извертясь вопросительным знаком, хозяин полглаза просунул:

– Однако! Маяковский!

Хорош медведь! Пошел хозяин любезностями медоветь: - Пожалуйста!

Прошу-с.

Ничего

я боком. Нечаянная радость-с, как сказано у Блока. Жена - Фекла Двидна. Дочка, точь-в-точь

в меня, видно семнадцать с половиной годочков. А это...

Вы, кажется, знакомы?! Со страха к мышам ушедшие в норы, из-под кровати полезли партнеры. Усища

к стеклам ламповым пыльники из-под столов пошли собутыльники. Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели. Весь безлицый парад подсчитать ли? Идут и идут процессией мирной. Блестят из бород паутиной квартирной. Все так и стоит столетья,

как было.

Не бьют

и не тронулась быта кобыла. Лишь вместо хранителей духов и фей ангел-хранитель

жилец в галифе. Но самое страшное:

по росту,

по коже одеждой,

сама походка моя! в одном

узнал

близнецами похожи себя самого

сам

я. С матрацев,

вздымая постельные тряпки, клопы, приветствуя, подняли лапки. Весь самовар рассиялся в лучики хочет обнять в самоварные ручки. В точках от мух

веночки

с обоев венчают голову сами собою. Взыграли туш ангелочки-горнисты, пророзовев из иконного глянца. Исус,

приподняв

венок тернистый, любезно кланяется. Маркс,

впряженный в алую рамку, и то тащил обывательства лямку. Запели птицы на каждой на жердочке, герани в ноздри лезут из кадочек. Как были

сидя сняты

на корточках, радушно бабушки лезут из карточек. Раскланялись все,

осклабились враз; кто басом фразу,

кто в дискант

дьячком.
– С праздничком!

С праздничком!

С праздничком!

С праздничком! нич- С праз

ком! Хозяин

то тронет стул,

то дунет, сам со скатерти крошки вымел.
– Да я не знал!..

Да я б накануне... Да, я думаю, занят...

Дом...

Со своими...

* * * * *

Бессмысленные просьбы

Мои свои?!

Д-а-а-а

это особы. Их ведьма разве сыщет на венике! Мои свои

с Енисея

да с Оби идут сейчас,

следят четвереньки. Какой мой дом?! Сейчас с него. Подушкой-льдом плыл Невой мой дом меж дамб стал льдом, и там... Я брал слова

то самые вкрадчивые, то страшно рыча,

то вызвоня лирово. От выгод

на вечную славу сворачивал, молил,

грозил,

просил,

агитировал.
– Ведь это для всех...

для самих...

для вас же... Ну, скажем, "Мистерия"

ведь не для себя ж?! Поэт там и прочее...

Ведь каждому важен... Не только себе ж

ведь не личная блажь... Я, скажем, медведь, выражаясь грубо... Но можно стихи...

Ведь сдирают шкуру?! Подкладку из рифм поставишь