спинкой,

в мягком кресле с чехлом я дремлю в самолете,

смущаемый взрослыми снами об устойчивой, прочной земле

с ежевикой, дождем и щеглом. С каждым годом

сильнее влечет

все устойчиво прочное. Так зачем у костра-дымокура,

у лесного огня, не забытое мною,

но как бы забытое, прошлое голосами другими

опять окликает меня? Загорелые парни в ковбойках

и в кепках, упрямо заломленных, да с глазами,

в которых лесные костры горят, спят на влажной траве и на жестких матрацах соломенных, как убитые спят

и во сне над землею парят. Как летают они!

Залетают за облако,

тают. Это очень легко

вышина им ничуть не страшна. Ты был прав, старшина:

молодые растут,

оттого и летают. Лишь теперь мне понятна

вся горечь тех слов,

старшина! Что ж я в споры вступаю?

Я парням табаку отсыпаю. Торопливо ломаю сушняк,

у лесного огня хлопочу. А потом я бросаюсь в траву

и в траве молодой засыпаю. Взмах рукой, и другой!

Поднимаюсь опять

и лечу. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.

* * * Грач над березовой чащей.

Света и сумрака заговор. Вечно о чем-то молчащий,

неразговорчивый загород. Лес меня ветками хлещет

в сумраке спутанной зелени. Лес меня бережно лечит

древними мудрыми зельями. Мятой травою врачует

век исцеленному здравствовать, посох дорожный вручает

с посохом по лесу странствовать... Корни замшелого клена

сучьями трогаю голыми, и откликается крона

дальними строгими гулами. Резко сгущаются тени,

перемещаются линии. Тихо шевелятся в тине

странные желтые лилии. Гром осыпается близко,

будит округу уснувшую. Щурюсь от быстрого блеска.

Слушаю.

Слушаю.

Слушаю. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.

* * * Вы помните песню про славное море? О парус, летящий под гул баргузина! ...Осенние звезды стояли над логом, осенним туманом клубилась низина.

Потом начинало светать понемногу. Пронзительно пахли цветы полевые... Я с песнею тою пускался в дорогу, Байкал для себя открывая впервые.

Вернее, он сам открывал себя. Медленно машина взбиралась на грань перевала. За петлями тракта, за листьями медными тянуло прохладой и синь проступала.

И вдруг он открылся. Открылась граница меж небом и морем. Зарей освещенный, казалось, он вышел, желая сравниться с той самою песней, ему посвященной.

И враз пробежали мурашки по коже, сжимало дыханье все туже и туже. Он знал себе цену. Он спрашивал: - Что же, похоже на песню? А может, похуже?

Наполнен до края дыханьем соленым горячей смолы, чешуи омулиной, он был голубым, синеватым, зеленым, горел ежевикой и дикой малиной.

Вскипала на гальке волна ветровая, крикливые чайки к воде припадали, и как ни старался я, рот открывая, но в море, но в море слова пропадали.

И думалось мне под прямым его взглядом, что, как ни была бы ты, песня, красива, ты меркнешь, когда открывается рядом живая, земная, всесильная сила. Юрий Левитанский. Стороны света. Москва: Советский писатель, 1959.

* * * Не брести мне сушею,

а по северным рекам плыть! Я люблю присущую

этим с 1000 еверным рекам прыть. Мне на палубе слышно,

как плещет внизу Витим, как ревет Витим,

в двух шагах почти невидим. Я щекою небритой

ощущаю мешок вещевой, мой дорожный мешок,

перемытый водой дождевой. От него пахнет пастой зубною

и ягодным мылом, позабытой страною

детством лагерным милым. И от этого снится мне детство

с певучими горнами и с вершинами горными,

неприступными, гордыми. К тем вершинам горным,

чтоб увидеть их наяву, от детства самого

по высокой воде плыву. У безлюдного берега

опускаю скрипучие трапы на песчаные отмели,

на лесные пахучие трааы. И огни золотого прииска

в темноте за бортом начинаются, словно присказка

(сказка будет потом!). Ну, а в присказке ходит Золушка

в сапогах кирзовых. Полыхают вовсю два солнышка

в глазах бирюзовых. Засыпает она, усталая,

на подушке колкой, и стоят босоножки старые

под железной койкой. А за окнами зорька-зорюшка

сладко сны навевает. Золотые туфельки Золушка

не спеша надевает. Золотыми, росой обрызганными,