Прежде чем идти по Калашному переулку к посольству, напротив которого он парковал свой «Пежо», Гуров закурил сигарету, словно кого-то поджидая.

Лишь убедившись, что пока он никого не интересует, прошел к машине, осмотрел внимательно, ощупал специальным устройством.

– Доброе утро, Лев Иванович, – сказал постовой, дежуривший у ворот посольства. – Мы не имеем привычки дремать на службе.

– Доброе утро, – ответил Гуров. – Я в вас не сомневаюсь, срабатывает природная трусость и дурные привычки. Счастливо. – Он сел за руль и покатил в министерство.

Как ни рано пришел в кабинет Гуров, здесь уже находились и Станислав, и старые сыщики Нестеренко и Котов, которых он привлекал к работе время от времени уже не первый год. Валентин Нестеренко и Григорий Котов были уволены на пенсию, четверть века отработал и гуляй, а то слишком умный. Таких в России с семнадцатого года не любят, было время, и сажали либо отстреливали, теперь выталкивают на пенсию. Они служили в коммерческих структурах охранниками, но мучились от скуки и по первому зову являлись, уверенные: Лев Иванович что угодно заставит делать, но скучать не даст. Такие внешне различные, по привычкам и манере разные люди в жизни попадаются редко, они чаще встречаются на экранах – в комедиях, в которые режиссер подбирает актеров по принципу их противоположности.

Нестеренко – типичный русак, худой, высокий, жилистый, несколько прямолинейный, упрямый, настойчивый.

Если он взял след, то его можно только убить, сбить со следа, стряхнуть Валентина невозможно.

Котов – типичный еврей, невысокий, кривоногий, с унылым длинным носом, извечной грустью в карих глазах, всегда сомневающийся, внешне рассеянный и задумчивый. По одному делу Грише пришлось разрабатывать буфетчицу из Шереметьево-2, не желавшую давать свидетельских показаний. Котов ходил за женщиной от зари до глубокой ночи, носил за ней сумки из магазина, в дни ее работы сидел в буфете всю смену, пил кока-колу и кофе декалитрами, довел несчастную до того, что она стала приглашать его в дом, кормить. История кончилась тривиально – они поженились, родили сына и жили счастливо.

Нестеренко изображал антисемита, Котов обзывал напарника недобитым нацистом, при этом они прекрасно работали в паре и были друзьями.

Гуров поздоровался, занял свое место за столом, спросил:

– Ребята, вы в курсе задания?

– В общих чертах, – ответил Нестеренко. – Оно мне не кажется сладким, хуже того, я считаю решение подобной проблемы нашими силами нереальным. Нужна кропотливая работа в отделениях, райуправлениях.

– Ты опытный, трезво мыслящий опер, Валентин, – сказал Гуров, взглянул на Котова. – Гриша, что молчишь?

– Сказать нечего. – Котов достал платок, высморкался. – Вы, Лев Иванович, не держите нас за мальчиков. Валя славянин, открытая душа, говорит, что думает. Вы, господин полковник, все решили, прикинули, командуйте. Наше дело – выполнять, под нож и пули не подставляться.

– Ну до чего хитрый, сил нет. И комплимент старшему выдал, и на вопрос не ответил, – возмутился Нестеренко. – Я глупый славянин, а он хитрый еврей.

– В Нюрнберге вам исчерпывающе ответили, – заметил Котов.

– Кое-какие соображения у меня действительно имеются. Они не в ладах с нравственностью и моей совестью, но об этом позже, – сказал Гуров. – Под одну группу отморозков я человека подвел, но таких групп в Москве много.

Ваша задача определить их дислокацию, получить установочные данные на главарей. Уверен, вы будете работать не ногами, а головой. Все необходимые данные имеются в компьютерах райуправлений, возможно, и в одном месте – в Управлении по борьбе с организованной преступностью. Гонористым ментам объясните, что выполняете приказ первого зама Шубина, давайте телефон генерала Орлова.

– Извини, Лев Иванович, – сказал молчавший до этого Станислав. – Тебе, безусловно, известно, что ни потерпевшие, ни свидетели показаний на данную публику не дают. И как бы ты с нравственностью и своей совестью ни обращался, положение не изменится.

– Мне известно, – Гуров кивнул оперативникам. – Выполняйте.

– К вечеру доложим, – ответил Нестеренко и вышел из кабинета следом за Котовым.

– Очень верно написали Стругацкие – «трудно быть Богом»? – спросил Станислав.

– Не знаю, не пробовал, – ответил Гуров, раскладывая на столе документы. – Давай попытаемся не трепаться и немного поработаем.

Толик Агеев, хорошо одетый, с выправкой гвардейца, с лукавой усмешкой на лице, вышел из подъезда своего дома, закурил и мгновенно преобразился.

Фигура его обмякла, движения стали расхлябанными, походка то ли моряка, то ли пьяницы, улыбка исчезла. Толик сплюнул сквозь зубы на стену дома и потащился по улице, загребая вихляющими ногами по лужам. Вскоре к нему присоединилась одна фигура, вторая, когда группа вышла на парковую аллею, их было уже человек двадцать. Они не разговаривали, не смеялись, двигались молча, неся перед собой волчью злобу и опасность. Они еще никого не тронули, а парк мгновенно опустел, замаячил милицейский патруль и тут же растворился в сумерках.