Я натянул джинсы и рубашку из имеющейся в шкафу одежды, пришел на кухню. Там Чарли с огорчением на лице созерцал кофейник.

— Молоко прокисло, — сообщил он.

— Будем пить черный кофе.

Я поставил блюдца и чашки на поднос, и мы отправились на балкон. В воде гавани прыгало солнце. Лодки для ловли омаров были окружены виндсерфингами. В глубине гавани скучились шесть крейсерских яхт.

— Я слыхал, у тебя были трудности с «Арком»?

— Можно и так сказать.

Мне хотелось думать о Пултни, позволяя обычным вещам наполнять глубокую пропасть, что разверзлась предо мной.

— Что случилось?

— Негодный кингстон. Он сломался в пути.

Я не хотел говорить об этом.

Но Чарли был не из тех, кого легко отвлечь.

— Сломался?

Расселина, ничем не заполняемая, зияла предо мной. Когда я поставил кофейную чашку обратно на блюдце, она клацнула словно кастаньета.

— Электролиз, — объяснил я.

— Но как, черт побери, это произошло?

— Кто-то пытался организовать несчастный случай, желая потопить яхту, чтобы подать исковое заявление по страховому полису.

— А, — понимающе протянул Чарли. У него были темные умные глаза. — И ты знаешь кто?

— Да.

— И каким образом?

— Нет, — сказал я. И сунул руки в карманы джинсов, чтобы Чарли не заметил, как они дрожат. — И меня это не интересует, черт возьми.

Он нахмурился и спросил:

— Ты уверен?

— Сложное положение, — объяснил я. — Игра мерзких интересов.

— Вот оно что!

— А теперь, — начал я, — видишь ли, я слегка не в себе. У тебя же, я уверен, впереди занятой день и много дел...

Чарли, не глядя на меня, допил свой кофе.

— Что ты сделал с собой? — спросил он.

— Пьянство проклятое, — как мне показалось, довольно умно объяснил я и усмехнулся. Я ощущал вкус железа между зубами, горло все еще саднило от джина. «Нам это еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки», — обещали они.

— Ну ладно, — сказал Чарли и встал. Его глаза равнодушно смотрели на меня. — Да, не знаю, нуждаешься ли ты в чем-нибудь. Но если это так, тебе известно, где я живу.

— Спасибо, Чарли, — поблагодарил я, пытаясь изобразить улыбку.

Она не убедила ни меня, ни его. Когда Чарли уходил, я подбирал с пола письма, чтобы создать впечатление, будто я намереваюсь поработать. Потом закрыл за ним дверь, накинул на нее цепочку, бросил письма в корзину для бумаг и снова отправился в постель.

Я знал Чарли добрых пятнадцать лет. Он объявился в Вест-Индии на яхте, которую сам сконструировал. Когда Чарли вернулся в Англию, я навестил его и он убедил меня купить на оставшиеся деньги эту квартиру на набережной. Она расположена над его конструкторским бюро, и это было замечательное вложение капитала. Я работал с Чарли, участвовал с ним в гонках. Он был тверд как скала. И если был кто-то, с кем я мог бы поделиться трудностями, так только с ним.

Но я не мог делиться ни с кем, поскольку при одной лишь мысли об этом ощущал вкус железа и джина и слышал мурлыкающий голос:

«Нам это еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки».

Одетый, я лежал на кровати, прислушиваясь к нарастающему гулу набережной и крикам чаек. Я пытался сосредоточиться на птицах, парящих в бризе в ясном солнечном свете. Но всякий раз, когда я думал о чайках, глубокая пропасть разверзалась передо мной и я начинал падать в нее.

Я забылся в полусне, мучимый истерзанной печенью и больной совестью. Во сне я увидел себя, дрожащего как осиновый лист, шарахающегося от теней, отчаявшегося доверять кому-либо, потерявшего самообладание. И я как бы понимал, что напоминаю себе кого-то. Я знал, кого именно.

Я напоминал себе Тибо Леду и покойного капитана Спиро Калликратидиса.

Когда я проснулся, уже стемнело. Я приготовил кофе, съел полпакета рыбных палочек, оставленных в морозильной камере Фрэнки, когда она была здесь последний раз. Ночью лучше, чем днем. Натянув спортивную куртку и бейсбольную кепочку, я вышел на улицу.

Мой велосипед стоял в сарайчике с обратной стороны коридора. Я скатил его по ступенькам на отшлифованные гранитные булыжники набережной. Из «Русалки» высыпали на улицу выпивохи, а столики на террасе яхт-клуба заполнились людьми в продуманно-небрежной одежде, приобретенной в лавках на Ки-стрит. Я надвинул на глаза козырек кепочки, вжал голову в плечи и повел велосипед мимо тыльной стороны яхт-клуба вверх, к Йелм-Хилл, где не было пивных и людям нечего было делать в вечернее время. Пешком преодолев подъем улицы, я снова сел на велосипед и закрутил педалями.

Я ехал без определенной цели, сам не зная куда. Просто не мог больше спать, но нуждался в темноте и одиночестве. А потому предоставил ногам везти меня куда им вздумается.

Я продвигался на восток сначала по узким извилистым улочкам. Свет от велосипедного фонарика рыскал по деревянным изгородям, одна-две собаки залаяли на меня со двора какой-то фермы. Затем я направился с холма вниз, к морю, до самого горизонта отливающему металлическим блеском. Вблизи него в матовой неотражающей тьме сияла гроздь ртутных ламп. Посвистывали спицы велосипеда, влажный воздух обтекал мое лицо. Меня притягивали огни ламп на болотах вдоль устья реки Поул.