Мы устроились в больших засаленных креслах гостиной. Бьянка сидела словно балерина: спина прямая, коленки — врозь.

— Кто такой господин Креспи? — спросил я.

Еще мгновение назад на лице Бьянки играла полуулыбка этрусской богини. Теперь же улыбка словно застыла.

— Креспи? — переспросила Бьянка.

— Человек на борту «Уайт Уинг». Владелец агентства «Джотто».

— Не знаю, о ком вы говорите.

— Вздор! — резанул я.

Наступило молчание. Его нарушила Бьянка.

— Вы ничего не понимаете. Даже собственную дочь не в состоянии понять, — заявила она, глядя на меня сквозь ресницы.

Это была примитивная попытка отвлечь внимание. Я воспринял ее как вселяющий надежду признак. И заявил:

— Вам не нравится этот Креспи. Вы получаете удовольствие от того, что выставляете его дураком.

Бьянка пожала плечами:

— Да ну?

— Почему?

— Да потому, что он свинья. И я не желаю говорить о нем.

Я попытался зайти с другой стороны и сказал:

— Вы заботились о страховках Тибо?

— Нет.

— Тогда откуда вам известно об агентстве «Джотто»?

Лицо Бьянки стало белым как простыня. Наконец она выдавила: — Тибо доверял вам. Поэтому и я вам доверяю. В тех бумагах, что я забрала в Мано-де-Косе, были документы «Джотто».

— Итак, вы знали, что Креспи — владелец агентства «Джотто»?

— Нет, — совершенно безучастно сказала Бьянка. — Послушайте, если хотите, я покажу вам эти документы.

Это была еще одна попытка отвлечь внимание. Теперь я не мог пропустить ее мимо ушей и сказал:

— Я думал, кто-то забрал их.

— Тибо говорил мне, что вы — старые друзья, но он должен вам деньги. Я вынуждена защищать его интересы.

— Тибо в бегах, — сказал я. — Друзья — это люди, которые помогают в беде. Я не ношу при себе нож.

— Понимаю, что вы имеете в виду.

Бьянка пошла в свою комнату и прикрыла за собой дверь. Я сидел, уставясь на панель. Когда Бьянка вышла, брови ее были нахмурены.

— Документы пропали, — выдохнула она, почесав в затылке.

— Что значит пропали?

— Кто-то взял их.

Я направился в комнату Бьянки. Там стоял аромат ее духов. Верхний ящичек туалетного столика был выдвинут. И пуст.

— Но кто?

— Здесь лежали две папки. Я сунула их в ящик вчера вечером. Фрэнки все утро никуда не выходила. Она не хочет разговаривать с вами, верно? Так я ее спрошу.

Бьянка осторожно постучала в дверь Фрэнки.

Я потопал в свою комнату, где не был разлит аромат парфюмерии, и встал у окна, вперившись в него. Вода под пилонами была серой и спокойной. Я слышал голоса Фрэнки и Бьянки, тихие и доверительные. Услышал, как одна заплакала, а другая стала утешать ее. Я осознал, что испытываю симпатию к Бьянке. Она ведь не знала меня и была предана Тибо. Это объясняло все, за исключением малости: почему она называла Креспи свиньей.

— Поспи немного, хорошо? — сказала Бьянка.

— А как же бар?

— Кому ты нужна там с таким лицом!

Я вышел из комнаты. Фрэнки заметила меня через полуотворенную дверь, отвернулась и прикрыла ее.

— Жан-Клод был утром в квартире с Фрэнки, — выпалила Бьянка. — Больше никто не приходил.

— Думаю, я перемолвлюсь с ним словечком, — мрачно пообещал я.

— Он живет в Сент-Эгрив.

— Где это?

— Фрэнки не сказала мне. Это не улица, полагаю, скорее многоквартирный дом.

Я спустился в бар и навел справки у слепой Анни.

— Это в ближнем пригороде, — объяснила она. — Возле кладбища. Большое строение из меблированных комнат. Их там сотен шесть, наверное. Номер квартиры вам известен?

— Нет, — вздохнул я.

Стоило мне выехать из города, как и солнце вынырнуло из облаков. Сент-Эгрив представлял собой каре зданий, окрашенных в розовый и светло-желтый цвета. Территория была посыпана желтым гравием, сверкающим в невыносимо-ослепительном свете атлантического дня. Прямо на гравии стоял сломанный пластиковый стул, неподалеку дрались два подростка, крича высокими пронзительными голосами.

Здания имели пять вестибюлей с почтовыми ящиками, на которых были написаны фамилии. Я не знал фамилию Жан-Клода, а потому купил «Оуэст Франс» в лавке рядом с магазином торговца надгробными плитами, вернулся к меблированным квартирам и уселся посреди ковра из битых пивных бутылок возле мусорного бака. Все подъезды строения выходили во внутренний двор, и потому занятое мною место было идеальным для наблюдения.

Часы показывали четыре тридцать. Люди начали возвращаться с работы. Женщины были одеты в легкие платья, мужчины — в комбинезоны или спортивные куртки и безупречно отутюженные брюки — униформу служащих второй руки. Я надеялся, что в своих мешковатых джинсах и голубой рубашке могу сойти за рабочего и не удостаиваться пристальных взглядов.