Я сжал руку Фрэнки. Ее волосы окутали мое лицо. Ощущение в ушах было такое, словно кто-то вбил в барабанные перепонки шестидюймовые гвозди. Я начал всплывать туда, где солнце превращало поверхность синего Средиземного моря в некий колеблющийся отражатель.

Казалось, на это ушла вечность. Перед глазами поплыли красные круги. Ноги перестали отталкиваться. «Утонешь! — истошно вопили голоса. — Брось девчонку! Вдохни!»

Неожиданно на меня снизошло спокойствие. Ведь это моя дочь! Если кто-то должен умереть, пусть это буду я.

В этот момент голова моя вынырнула из воды. Я сделал вдох.

Лицо Фрэнки было белым, как кость. Волна хлестнула мне в лицо. Я закашлялся, но и поднялся на ней. «Не умирай, Фрэнки! Пожалуйста, не умирай!» — мысленно твердил я.

Кто-то кричал. Я повернул голову и, хотя глаза разъедала соленая вода, увидел Бьянку с прилипшими к голове волосами, лежавшую на поверхности воды словно тюлень.

— Сюда! — крикнул я. — Сюда!

Это максимум, на что я был способен.

Новая волна ударила меня в лицо. Дышать все еще было трудно. Вес Фрэнки был небольшой, почти компенсируемый выталкивающей силой воды. «Фрэнки! — думал я. — Дышишь ли ты?»

Что-то покачивалось на синей поверхности волны неподалеку от нас: большой, коричневый, квадратной формы предмет. Я поплыл к нему, волоча за собой Фрэнки. Десять ярдов. Пять. Предмет исчез. Меня снова захлестнула волна. Закашлявшись, отплевывая воду, я снова поплыл. «Фрэнки, ты еще здесь?»

Рука моя коснулась чего-то. Это был решетчатый деревянный люк с «Лауры».

Я втащил Фрэнки на него и посадил. Голова ее безжизненно поникла. Я не мог понять, дышит ли она. Подперев ее голову своим коленом, я сделал ей искусственное дыхание методом «рот в рот». Хоть я и прилагал максимум усилий, мне все же не удалось сделать его как следует, так как под нашей тяжестью решетка уходила под воду.

Губы Фрэнки были теплыми. «Жива, — подумал я. — Жива!» Но она все время клонилась на бок, как кукла. Мне хотелось плакать. Вот только времени на это не было.

Что-то тарахтело на воде. С гребня волны я взглянул наверх и увидел быстроходный катер, лихо перепрыгивающий в вихре водяных брызг с гребня на гребень. Люди кричали, втаскивая нас в него — сначала Фрэнки. Я никак не мог сообразить, где я.

— Может быть, она мертва, — невнятно, словно старик, пробормотал я.

Мы положили Фрэнки на дно катера. Из нее полилась вода. Затем кто-то стал делать ей искусственное дыхание «рот в рот».

— Там еще одна, — сказал я.

— Видим ее.

Я смутно осознавал, что они втаскивают кого-то через борт: Бьянку, с которой ручьями стекала вода. Но всю свою энергию я вложил во взгляд, устремленный на Фрэнки, страстно желая ей выжить. Пока все оборачивалось так, как и хотел Креспи.

Нет, не все. Но большей частью. Человек, который делал Фрэнки искусственное дыхание, распрямился. У него были большие черные усы. Он улыбался:

— Elle vit.

Что означало: она жива.

Я ощутил, как ширится моя собственная улыбка. Стоя на коленях, я покачивал голову Фрэнки. Ее дыхание овевало теплом мою щеку.

Она была жива, хотя все еще не приходила в сознание.

Двигатель длинно и пронзительно взвыл. Катер стоял у волнолома.

Мы вынесли Фрэнки из лодки и положили ее на набережную, соорудив из курток подушку. Бетон был горячим, от него пахло известью и пылью. Послышалась сирена — это примчалась машина «скорой помощи».

Теперь к делу приступили доктора. Они доставили Фрэнки в какой-то госпиталь, более чистый, чем госпитали Англии, с цветами на столике в приемном покое. Врач покачал головой и забормотал о рентгене. Фрэнки увезли.

— Черепно-мозговая травма, — сказал доктор. — В сосуде головного мозга образовался тромб.

«О Боже! — мысленно взмолился я. — Фрэнки!»

— Ее необходимо доставить в Монпелье, — добавил он. — Мы направим.

— Как скоро вам дадут знать?

Доктор пожал плечами.

— Трудно сказать. Не ранее чем через двадцать четыре часа.

— Где она?

— Ее готовят к транспортировке.

— Мне бы хотелось взглянуть на нее.

Доктор кивнул. Я последовал за ним через зеленые, пахнущие хлоркой коридоры. Люди, завидев мою влажную еще одежду и босые ноги, бросали на меня испуганные взгляды, словно я был бактерией.

Фрэнки лежала на каталке без сознания. Веснушки стали заметнее на ее лице, бледном, как воск. Она едва дышала. Ресницы ее касались щек.

— Постарайтесь не беспокоить, — сказал доктор. Голос его звучал малообещающе.

Моя улыбка, я знал, выглядела трещиной на лице. Я держал руку Фрэнки, теплую и живую, но безвольную.

— Желаю тебе удачи! — сказал я, обращаясь к Фрэнки, а не к доктору.

Стараясь сохранить в ладони оставленное Фрэнки тепло, я вышел из госпиталя в сухой пыльный ветер, который жег глаза, ослабляя зрение.