– Парад, – объяснила женщина. – Люди отправляются на фронт. Но мы тоже ведем сражения, товарищ. Мы тут не интересуемся парадами.

Левицкий подумал, что, наверное, эта глупая телка влюблена в Глазанова. Нашел себе подругу, нечего сказать. Спит с ней, наверное, каждую ночь.

– Скажу, что дело требует более серьезного рассмотрения. Сейчас я возвращаюсь к себе в отель «Колумб». Передайте Глазанову, пусть ждет меня завтра утром в девять. Ровно. Для него было бы лучше, если бы при нем находился Левицкий. А я тем временем изучу предоставленную вами документацию и разберусь в вашей ситуации и трудностях, стоящих перед товарищем Глазановым.

– Спасибо. Спасибо. Я обязательно передам ему. Послушайте! Вы слышите?

До их слуха донеслись звуки «Интернационала».

– Прекрасно. Настоящая революционная музыка. До свиданья, товарищ Левина. Вы кажетесь сотрудником, преданным своему руководству. Мы будем иметь вас в виду. Знаете, иногда нужно бывает словцо от верного человека.

– Спасибо, конечно, товарищ Максимов, но для меня нет большей радости, чем моя работа. Служить моему народу и Коммунистической партии для меня большое счастье.

Он быстро вышел.

На улице Левицкий постарался скорее раствориться в толпе и покинуть опасный район. Скорее в анархистские кварталы, унося под мышкой добычу в холщовой сумке. Улов имел ни с чем не сравнимую ценность. Он сам не ожидал такого триумфа, надеялся всего лишь раздобыть что-нибудь типа удостоверения личности. А теперь у него имеется целая энциклопедия различных документов. Половину легко загнать на черном рынке: там настоящие документы ходят по невообразимой цене, а остальное даст ему огромную свободу деятельности. Все же вместе придавало острый вкус его победе над Глазановым. Тот даже не в состоянии представить ценности утраченных документов.

В гуще революционной толпы он торопился вперед, музыка гремела в ушах, небо над головой полыхало огнями. Об Игенко он старался не думать.

Когда в четыре часа пять минут того же утра в одной из превращенных в камеры келий монастыря Св. Урсулы Игенко скончался от обширных телесных повреждений, полученных вследствие тяжелых побоев, его мучителями это событие не было воспринято как трагедия. Умирал он страшно.

Игенко, конечно, рассказал им все, что ему было известно. Но знал он не многое.

– Ничего не выдоили, – констатировал Глазанов. – Никчемная личность.

Но Ленни думал о том, что Игенко служил в Морском комитете, имевшем дело с погрузкой пароходов, и из головы его не выходил последний крик умирающего, оставшийся незамеченным Глазановым.

– Золото, – прорыдал тот. – Это из-за него Эммануэль здесь оказался. Из-за него он меня продал.

«Господи боже мой, даже если я проживу еще полсотни лет, мне все равно никогда не забыть ту ночь», – подумал Флорри и переместил тяжелую винтовку системы Мосина–Нагана [34] с одного плеча на другое.

В формированиях ПОУМ не имело значения, на каком плече покоится ваша винтовка, в ногу ли шагают отряды и в одинаковые ли мундиры они одеты. Имело значение лишь то, существуют ли эти отряды и в каком именно направлении они движутся. Флорри окружали толпы людей. В небе разрывались огни фейерверка, повисали, шипя, над домами и падали. Каждый из них, оставляя огненный отпечаток в памяти, отдавал свой свет небу, превращая ночь в необыкновенное красочное зрелище. Это была красная ночь – la noche roja, – и он, Флорри, был частью ее.

Казалось, что вся Барселона собралась сейчас на ставшей вдруг тесной Рамбле. Люди свешивались с балконов, приветствуя уходивших на фронт. Половина музыкантов Испании провожали солдат на войну. Конфетти падало им на плечи; лепестки цветов кружились в воздухе, расцвеченном огнями. Это был настоящий театр света. Огненные копья прожекторов бродили по небу; салюты гремели и сверкали, когда парад катился вниз по Рамбле.

– На Уэску! На Уэску! – кричала толпа.

– Long live the World Revolution! [35] – вдруг послышался откуда-то из передних рядов возглас на безупречном английском языке.

Передававшийся из рук в руки мех вина доплыл наконец до Флорри.

– Держи, ingl'es, [36] – сказал совсем юный милиционер, передавая ему бурдюк с вином.

Флорри принял еще теплый от множества рук сосуд, поднес ко рту и сжал у самого отверстия, посылая в рот сильную струю вина. Blanco. [37] Немного горчит, но все равно яркое, молодое вино. Сделав глоток, он передал бурдюк дальше. И тут Флорри заметил, что многие ружья украшены розами и в толпе среди мужчин появились женщины.