На нашей бумажке имен не было; ее могли взять прямо в храме на острове, но с равным успехом ее могли одолжить и в любом другом храме.

– Кто из наших общих знакомых настолько религиозен, что ходит в церковь в городе? – спросила я у Леши и, не дождавшись ответа, продолжила:

– Могу сказать про себя. Если бы мне потребовалось написать тебе или кому другому записку, то я бы нашла обрывок газеты, обертку от шоколада, старую проездную карточку или использованный билет в театр. То есть что угодно, но только не бумажку из церкви, потому что жуткая морока: сначала искать церковь, потом заходить в нее, а потом еще разыскивать там подходящую бумажку.

– Точно, – подхватила Инка. – А вот в монастыре – дело другое. Там бумаги днем с огнем не найдешь. Если с собой не позаботишься прихватить, то приходится писать вот на таких бумажках. Или еще бывают бумажки «о здравии».

– Говорю вам, что бумажка оказалась у меня в кармане уже после отъезда Яна, – взвился Леша.

– Не хочешь ли ты сказать, что это мы с Инкой решили тебя разыграть? – сердито спросила у него я. – Бабушка, что ты там говорила про то, что узнаешь почерк? Это не мой случайно?

– Твой после проверки всех твоих домашних работ по русскому языку мне не забыть до конца дней, – заверила бабушка. – Очень похож на Зоин, но все-таки – не ее.

– Я уже ничему не удивлюсь, – сказал Вася. – Даже если выяснится, что мама вместо Пензы пробралась в монастырь и подложила эту записку Лешке, я и тогда глазом не моргну.

– Не смей мать оговаривать! – возмутилась бабушка. – Молод еще. Нос не дорос, а туда же. Говорю вам всем, что почерк только похож на Зоин. Я и ее упражнения по грамматике проверяла долгие годы, так что уверена: это не ее почерк. С первого взгляда, может, и похож, но не он.

– Ничего, – сказал Вася, – экспертиза разберется.

Бабушка онемела от возмущения, а мы все – от восхищения. И в самом деле, чего мы гадаем? Отнесем записку в милицию, пусть там разбираются. Теперь, когда они наконец вплотную занялись нашим делом, самое время подсунуть им эту записку. Но уйти в милицию мы не успели. Пришли из магазина Зоя со Славой, что, во-первых, означало скорое появление обеда, а во-вторых, надо было показать записку Зое.

– Надо же! – удивилась она. – Совсем мой почерк. Но только, Леша, я этой записки не писала. Если бы я чего знала, то сразу бы рассказала тебе, зачем мне такую таинственность наводить?

– А кому надо? – расстроился Лешка. Тетка бросила на него выразительный взгляд, говоривший: «Ну, совсем дурачок у Верки сын». И пошла готовить обед. Мы с Инкой и бабушкой отправились ей помочь, а Слава утащил записку в свою комнату, бормоча себе под нос что-то про нынешних жен, которые даже в магазин сами сходить не могут, на что у них, интересно, время уходит? Может быть, на любовников?

Обед состоял из пирога с капустой, куриного бульона к этому пирогу и самой курицы. Во время обеда Слава сидел мрачнее тучи, и даже любимый пирог его не утешил. Мой папа, напротив, веселился от души, активно ухаживая за Светланой и доводя этим меня и Лешку до белого каления. Бабушка что-то сосредоточенно обдумывала, а это был дурной признак, могло случиться несчастье. Инка тихо злилась на Ваську, который брякнул, что она выглядит значительно более взрослой, чем его сестра, то есть я, а я с удвоенной силой тревожилась из-за своей мамы. Одна Зоя курсировала между комнатой и кухней и была слишком занята, чтобы думать о какой-то записке, отсутствии сестры, дурном настроении мужа и пропавших сослуживцах.

После обеда все с облегчением выскочили из-за стола и выразили готовность немедленно идти в милицию. Идти хотели все, так как люди подобрались смекалистые и сообразили, что поход в милицию предпочтительнее уборки со стола и последующего перемывания посуды.

– Идти надо мне, – решительно заявила Зоя. – Наверное, придется давать образец моего почерка для экспертизы. А я предпочитаю, чтобы это было сделано тихо и в узком кругу, то есть без привлечения широких институтских масс. И так мой авторитет стремительно падает из-за той истории. Не могу понять, в чем дело. Если сотрудники думают, что это я убила Верку, то должны, наоборот, начать трепетать передо мной, а они почему-то не трепещут, а только перешептываются.

– Я тоже пойду, – сказал Лешка. – Все-таки записка адресована мне. И Светлана пойдет, ведь это она ее нашла.

– Тогда уж пойдем и мы с Дашей, – сказала Инка. – Ведь мы тоже были на острове, когда тебе эту записку подсунули.

Трое оставшихся мужчин сильно помрачнели. Гора посуды на кухне выглядела внушительно, а предлог, чтобы пойти с нами в милицию, у них никак не находился. И тут в дверь ворвалась мама. Никогда не видела, чтобы трое наших мужчин так ей радовались! Даже на Восьмое марта они вели себя значительно сдержаннее. А тут у них на лицах нарисовалось такое счастье. Словно им подарили по золотому самородку величиной с кулак. Каждому!

– Мама!

– Дорогая?

– Татьяна!

– Доченька!

– Тетя Таня!

Все эти приветственные возгласы слились в один, и мама в испуге попятилась к двери.

– Что вы кричите? – удивилась она – Конечно, это я. А кого вы ждали?

Тут она увидела меня – и разом позабыла про остальных.

– Дашка! Я так сердцем и чувствовала, что ты здесь!

– А про меня ты ничего не чувствовала? – расстроился папа из-за такого явного пренебрежения к своей персоне. – Я ведь тоже здесь.