Пока пена размягчала шероховатость кожи – резуль­тат вчерашнего перепоя, – Лева Цыпин думал о жни, перебирая все «за» и «против», крутил свою биографию назад. «Против» было, как ни крути, больше. Лева мед­ленно ворочал похмельными мозгами под уютный вжик опасной бритвы, которую Ханс Дитер Берг правил на офицерском ремне справа от Левы.

Лева перебрал в памяти свою женитьбу, всю, с самого начала: от сеновала под Калинином до сегодняшнего дня.

– Да-а-а, – Лева тяжело вздохнул.

– Вас? – спросил немец, чуть наклонившись к нему.

– Брей, – выдавил Лева, не открывая глаз.

Чудные люди, думал он о пленных. Хоть речку взять… На гибе, где она ближе всего к баракам подходит, раз­били пленные ее на части: в одном месте воду брать, ни­же – мыться, потом – стирать, и все с табличками. И ин­тересно, теперь вон даже наши местные их правил при­держиваются.

– Герр оберет, делайте ваше гезыхт…

Лева открыл глаза.

Перед ним стоял пожилой немец в очках и учтивым жестом предлагал приподнять подбородок. Лева задрал голову.

Не только одно похмелье мешало Леве вернуться в хорошее настроение. Было еще обстоятельство. Норми­ровщица Нина, с которой у Левы сложились отношения, заявила, что вроде беременна. Как по команде, главное: с одной стороны – Люська, с другой – Нина. А к бабке, обслуживающей Дедово Поле, – наотрез: или, говорит, рожать буду, или вези в Москву к нормальному врачу. Вот ведь чего надумала!..

Еще догадается Люське трепануть, как вернется…

– Эх, Ханс, Ханс… – вздохнул Лева.

– Битте? – замер парикм

– Да это я так, брей, – Лева усмехнулся. – Брей даль­ше. Родинку не смахни. – Лева ткнул пальцем в малень­кую нашлепку над верхней губой.

Парикмахер намылил ему лицо, двумя пальцами неж­но взял главного инженера за нос. Вдруг Лева открыл глаза и медленно отодрал его пальцы от своего носа.

– Слушай, – подался вперед Лева старого зубо­врачебного кресла, добытого для парикмахерской в об­ластной больнице. – Слушай-ка… А может, мне вообще отсюда… В Москву перебраться, а? Сколько можно на болоте сидеть? Людмила в положении…

Ханс Дитер что-то залопотал, пожимая плечами, но Лева уже прозрел окончательно.

Запело радио. Абрек, постанывая, заворочался в пе­редней на сундуке, прихваченном с Дедова Поля. Терпеть дольше шести ему было трудно.

Люся заорала маленькой комнаты, чтобы сделали радио потише; орала она так почти каждое утро, но сде­лать потише было никак нельзя. Репродуктор висел в уг­лу, а угол загораживал шифо Радио как включили в тридцать третьем году, так и не выключали. Даже когда маляры в сорок втором после пожара, учиненного Геор­гием, красили стены, радио работало. И громкость у него была одна – максимальная: включил, выключил – и все. Раньше звук никому в квартире не мешал. Липа считала: хочешь спать – уснешь. Теперь, после окончательного возвращения с Дедова Поля, радио стало беспокоить Лю­сю. Липа говорила: «У Люси нервы».

Абрек ворочался на своем сундуке осторожно, но Ли-J*3» разбуженная гимном, уже отозвалась псу, и тот стих, пока она одевалась.

…Пять лет назад Люся с мужем и двумя детьми насовсем перебралась в Москву. Перед этим она то и дело звонила матери и плакала в трубку, что дальше так жить нельзя. Левка пьет, Танька не учится ни черта, двухлет­ний Ромка разговаривает только матом. Да еще у Левки, по слухам, ребенок растет на соседнем участке…

Перебравшись в Москву и не обнаружив перемен к лучшему, Люся остервенела. Она была недовольна всем. Шумом молкомбината, напоминающим унылый беско­нечный дождь, вгливыми круглосуточными выкриками диспетчеров на Казанском вокзале – этими вечными шу­мами Басманного, проникающими в квартиру сквозь двойные рамы, переложенные от сквозняков старой жел­той ватой. Воротило ее и от стен, неаккуратно выкрашен­ных темно-синей краской. А, больше всего почему-то раз­дражали Люсю Липины картинки: портрет молодой Ма­рьи, фотографии деда, Ани и Романа возле шифоньера. Слава богу, хоть идиотский Липин транспарант «Жертвы войны» отвалился со временем.

Злилась Люся и на мать, которая, вместо того чтобы честить Левку за пьянство и блуд на торфянике, с умиле­нием вспоминает, в каком количестве он ел пироги до войны.

Первое время Липа все дожидалась удобного момен­та, чтобы спросить дочь, почему та привезла в Басман­ный огромную собаку без ее разрешения или хотя бы уве­домления, ведь невестно, как кот отнесся бы к псу, но все откладывала, чтобы не наткнуться лишний раз на Люсину истерику. Привычно чувствуя какую-то несомнен­ную и одновременно невестную ей вину перед дочерью, памятуя, что «у Люси нервы», в пререкания с ней Липа не вступила, молча застелила сундук чистым половичком и выделила Абреку две миски для еды и питья. Потом же, когда узнала историю Абрека, прониклась к псу нежно­стью и чувствовала свою вину за то, что не сразу распо­ложилась к собаке.

Лева подобрал Абрека сдуру на подъезде к торфяни­ку. Пес валялся на дороге с распущенным брюхом, отку­шенным ухом и вывернутым веком. Но еще шевелился. Лева велел грузчикам закинуть его в кузов грузовика. Вспомнил о нем только наутро, заглянул в кузов, уверен­ный, что пес околел, но тот все еще шевелился. Ветери­нара в поселке не было, Лева попросил Ханса Дитера уз­нать, нет ли среди пленных специалиста. Специалист отыскался, весь день возился с собакой и починил ее. Пес выжил, получил кличку Абрек и зимой возил Таньку на санках в школу. Только не любил, когда смотрят ему в больной глаз и гладят по голове, касаясь обгрызенного уха. Одно плохо: после переезда в Москву выяснилось, что Абрек долго не может терпеть – максимум восемь часов.