— На третьем только две крохотные мансарды. Они не отапливаются, я там держу разный хлам.

— А что домоуправление?

— Дом частный. Счастливого пути!

Дом отделен от улицы широким газоном и несколькими соснами. К нему тянулась пешеходная дорожка, выложенная бетонными плитами.

Ворота заперты, значит, женщина, топившая у нее и убиравшая дважды в неделю, уже ушла.

Может, так оно и лучше, решила Зайга, нашаривая в сумочке ключ.

По крутой, потемневшей от времени черепичной крыше, чирикая и то и дело затевая драки, прыгали воробьи.

Большой, пустой, сырой дом.

Надо заказать цветы, чтобы не хватать завтра первые попавшиеся.

Не придумав ничего лучшего, она позвонила секретарше:

— Мне нужны цветы на завтра.

— Какие?

На миг она задумалась, потом сказала:

— Темно-красные.

— И сколько?

— Двадцать четыре.

— Извините, четное число дарить не принято.

— Мне нужны ровно двадцать четыре розы. Пусть шофер с утра привезет их ко мне домой. Да, и вот что. Если о времени собрания, которое мы перенесли, еще никого не оповестили, назначьте его после обеда, мне так удобнее.

— Зайга Петровна, может, для верности отложим его на конец недели?

— Собрание состоится, я чувствую себя намного лучше. Розы должны быть крупными, яркими и свежими.

Едва она положила трубку, телефон зазвонил.

— Заяц? Это Дина. Ты помнишь того красавчика Райво Камбернауса, волейболиста? Сцилла сказала, что он умер. Ты случаем не знаешь, у кого из наших девчонок был с ним роман?

— Не помню.

— Вот и у меня в памяти белые пятна, как на карте Антарктиды. Я нашла тебя по телефонной книге. Ты не против, что я звякнула?

— Напротив, это очень любезно с твоей стороны. Привет.

Она ухватилась за телефонный провод и выдернула его из розетки.

В понедельник утром Харий Даука поехал на работу не троллейбусом, как обычно, а трамваем, чтобы попасть на рынок и купить дочке, лежавшей в больнице, что-нибудь лакомое.

Спозаранку рынок, как всегда, был великолепен в своем разноголосье и суете. Даука протискивался сквозь толпу, здесь что-то несли и волокли, тянули и толкали; зычно требовал дорогу водитель электрокара, груженного плоскими ящичками с салакой и треской; казалось, ее коптили тут же за углом; цветочный базар, несмотря на промозглую осеннюю погоду, — по ночам морозцем прихватывало городской канал и тротуары обледеневали, — благоухал, как розовый сад, хотя в основном тут продавались астры и мелкие хризантемы.

Под навесом в добрую тысячу квадратных метров, на котором ворковали и хлопали крыльями голуби, в длинных рядах торговали квашеной капустой, петрушкой и всем прочим, чем человечество заправляет котел.

Один из столов оккупировали смуглолицые южане в широченных кепках-сковородах. Напялив на себя всю одежду, что была с собой, завязав уши шарфами и поминутно дыша на озябшие пальцы, они стоически терпели северный холод, неся вахту у горок урюка, орехов, гранатов, мандаринов. Как только в сферу их притяжения попадал потенциальный покупатель, они, жестикулируя, по-южному темпераментно зазывали его обратить внимание на их товар.

Харий, которому жена редко доверяла делать покупки даже в магазинах, на рынке чувствовал себя как пловец в незнакомом водоеме.

— Иди сюда, дорогой, посмотри… Нэ покупай сразу, нэ надо…

Харий остановился.

— Мандарины смотришь? В больницу, да? — Посланец юга не был ясновидцем, но отлично знал, в каких случаях покупают эти дары природы. — Если в больницу, денег нэ жалей, святое дело. Я тебе, дорогой, самые лучшие выберу. Смотри!

И торговец ловко стал отбирать и класть на весы самые желтые, налитые соком плоды с тонкой гладкой кожурой — к шероховатым, зеленым он не притрагивался.

— Сколько брать будешь? Кило? — Не дождавшись утвердительного ответа, продавец нахально спросил: — Тебе для больного человека пяти рублей жалко?

— Подождите… Я подумаю… — Как-то неловко было на людях доставать кошелек и пересчитывать деньги.

Внезапно Харий понял, почему торгаш отбирает ему плоды получше. Конечно, и те и другие — мандарины, только росли они в разных точках планеты: которые зеленые — на Кавказе, где солнца поменьше, а остальные в Тунисе или Марокко. Если первые выращены, может быть, дальним родственником этого торгаша — у рабочего человека обычно нет времени по рынкам шататься, — то вторые он купил в магазине или овощная база сбыла налево, вот и хочет от них побыстрее избавиться.

— Дорого? Ты бедный, да? Даром отдам, хочешь? Эсли ты нищий, нэ ходи на базар, нэ заставляй весы портить!

Это уже был спектакль для его соотечественников — все на одно лицо, они ухмылялись, обнажая золотые зубы, и весело перебрасывались репликами на непонятном языке.

У Хария застучало в висках.

Мысли путались; до сознания, как отравленные стрелы, долетали выкрики:

— Ты еще здесь? Уходи! Иди, тебе говорят!

Он не пошел — понесся прочь. Ему было не до осенних даров — слив, яблок и груш, сложенных пирамидками и дожидавшихся своих покупателей. Он почему-то боялся вновь нарваться на оскорбления, услышать, как обзывают его нищим, ведь он был из тех, кто живет на зарплату.