Без поспешности, но и без оглядок, сомнений хан принялся за устроение своего улуса. Всех воинов, включая и кэрэитов, и хунгиратов, с их семьями разделил на тысячи, тысячи – на сотни, сотни – на десятки, нойонами тысяч поставил людей верных, известных своим умом, прославивших себя отвагой.

Нойоны племен не противились, по крайней мере, явно. Стремительное падение Ван-хана, невероятное, как снег в летний полдень, отбило охоту перечить хану. Страх перед ним заморозил своеволие. Но он знал, что и в мерзлой земле не умирают корни и подо льдом вода струится. Дабы обезопасить себя от всяких неожиданностей, он замыслил держать при себе постоянно полторы сотни кешиктенов. [13] Эти полторы сотни составил из крепких, выносливых, смекалистых сыновей нойонов-сотников и нойонов-тысячников. Они неусыпно охраняли покой его ставки – орду, днем и ночью несли караульную службу, по первому его знаку готовы были вскочить на коней и обнажить оружие.

Он хотел, чтобы и все войско было так же послушно ему, так же готово к сражению. Нойонам-тысячникам не давал покоя. Внезапно поднимал то одну, то другую тысячу, велел в точно обусловленный день прибыть в ставку. Сам осматривал коней, одежду и оружие воинов, потом ехал с ними на облавную охоту. В повеления нойона-тысячника не вмешивался, советов не давал, ни о чем не спрашивал, ничего не требовал. В теплой шубе, крытой тонким тангутским сукном, в лисьей шапке, рыжей, как его борода, щурил глаза от яркого зимнего солнца, трусил по заснеженной степи, все примечая.

Вечером в походной юрте указывал нойону на упущения. Разговаривал почти всегда спокойно, ровным, негромким голосом, терпеливо выслушивал разумные возражения. Но спокойствие покидало его, когда кто-либо из нойонов начинал торопливо с ним соглашаться, не вдумываясь в то, что он говорит. Хан умышленно прибавлял к упущениям нойона такие, которых тот и не делал, и, если и тут не следовало никаких возражений, взгляд светлых глаз становился ледяным.

– Ты что киваешь головой, как одуванчик под ветром? Говорю с тобой для того, чтобы запомнил мои слова и в другой раз был умнее. А ты только головой качать научился. Это и лошадь умеет. Повтори, что я тебе говорил, и скажи, как будешь исправляться!

Не терпел он и упрямых возражений. Если нойон начинал оправдываться, слагать свою вину на кого угодно, на что угодно, хуже того – врать, хан грузно поворачивался к нему сутуловатой спиной.

– Видеть тебя не желаю. Не умеющему понять своих ошибок – ходить босиком, не желающему – умываться слезами. Иди и подумай!..

Не вдруг, не сразу осознали нойоны, что от них требуется. Многие вначале поняли так, будто тысяча воинов и все другое – подарок за прежние заслуги, а с подарком, известно, каждый волен поступать по-своему. Брат Бэлгутэй на его повеление явиться с воинами не ответил и не пришел. Послал к нему младшего брата Тэмугэ-отчигина со строгим внушением. Бэлгутэй примчался обиженный.

– За что ругаешь, брат? Прислал ко мне с повелением простого гонца. К другим ты шлешь своих нукеров…

– А какая разница?

– Я же твой брат и стою выше других! Прискакал простой гонец, и я стал думать: за что рассердился на меня Тэмуджин? Как будто не за что.

Тогда подумал: твое повеление малой значимости, хочешь – выполни, не хочешь – не выполняй. А у меня как раз свои дела были…

Тэмуджин не стал ругать брата. Давно заметил, что не только братья, но и другие нойоны ждут, чтобы не одинокие гонцы, а целые посольства прибывали к ним с его повелениями. И чтобы речи вели затейливые, как это делается при сношении самостоятельных владетелей. А нойоны важно сидели бы на войлоках, выслушивали послов, неторопливо обдумывали ответы. Ах, какие мудрые люди!

Позвав Боорчу и Джэлмэ, сказал им:

– Донесите до ушей каждого нойона тысячи, сотни и десятка. Кто не выполнит повеления хана, переданного изустно или через других людей, будет незамедлительно и сурово наказан. Если наказанием будет даже смертная казнь и если свершить казнь прибудет даже один простой воин, нойон, начальствуй он и над десятью туменами, должен принять наказание.

Тугодума Бэлгутэя после того, как он уразумел сказанное, прошибла испарина. Боорчу хмыкнул:

– Очень уж круто, хан Тэмуджин.

– Иначе мы, друг Боорчу, возвратимся к тому, с чего начали.

– Согласен. Но ты не все продумал, хан. Скажем, ты меня отправил в поход. У меня под началом Джэлмэ. Однажды я рассердился и твоим именем послал к нему воина. Он ему перережет глотку. Потом я оправдаюсь или нет дело другое. Джэлмэ-то уже не будет.

– А почему моим именем? Почему не своим ты казнишь Джэлмэ?

– По твоему слову я иду воевать. И я в походе для всех твоя тень, твоя воля, твой разум. Будет по-другому, кто станет слушать меня? Но не случится ли так, хан, что в дальних походах по злобе, глупости или недомыслию изведут близких твоих людей?

Боорчу заставил его задуматься. Все может так и получиться. Правило, долженствующее принести пользу, принесет вред. Близкие ему люди должны быть ограждены от скорой расправы.

– В походе, Боорчу, верно, ты моя воля, мой разум. И все, что ты задумаешь, должно быть всеми принято. Но никому никогда не будет позволено подвергать наказанию людей, мне известных, мною к делу приставленных.

Виновен – отошли его ко мне, а уж я сам разберусь…

Однажды привел свою тысячу нойон Хорчи. Этот лукаво-веселый дальний родич Джамухи когда-то видел вещий сон – быть Тэмуджину ханом. С той поры хан благоволил ему. Болтливый и вроде бы беспутный, Хорчи был неплохим воином и оказался расторопным нойоном-тысячником. Вечером, осмотрев воинов, Тэмуджин остался доволен. Лошади справны, одежда на воинах добротная, колчаны полны стрел, в седельных сумах запас хурута. Тысяча была готова отправиться и в ближний, и в дальний походы.