Шрифт:
Но шаман, когда заговорил с ним, неожиданно отказался:
– Хорошо придумал, хан Тэмуджин, но я не буду твоими глазами и ушами…
– Почему? Разве не честь для каждого служить мне?
– Я тебе не служу, хан Тэмуджин.
От удивления Тэмуджин не сразу нашелся что сказать.
– Кому же ты служишь?
Шаман поднял вверх палец.
– Небу, хан Тэмуджин. Оно, а не земные владыки, направляет мой путь.
Злая усмешка шевельнула рыжие усы Тэмуджина.
– Только небу?
– Только вечному синему небу. До тех пор пока ты угоден небу, я с тобой.
– Говорил бы иначе. Ты со мной до тех пор, пока помогаю множить стада твоего отца и твоих братьев.
– Ну, это и так понятно. – Шаман насмешливо посмотрел в лицо хану.
После этого разговора хан долго не мог успокоиться. Стоило лишь вспомнить слова шамана и то, как эти слова были сказаны, – ярость опаливала нутро, горячечно метались мысли. Сначала хана бесило беззастенчивое признание шамана в своекорыстии и ничем не прикрытое стремление жить наособицу, не признавая над собой ничьей власти. Потом понял, что это – всего-навсего видимая часть ядовитой травы, корни же скрыты глубже. Шаман не боится его. А так не должно быть. Что удерживает людей друг возле друга? Говорят, что нет крепче уз, чем узы родства. Но ему ведомо, что эти узы порой рвутся, как иссохшая паутина. Когда-то выше родства он ставил дружбу. Друг – твой, пока угождаешь и потакаешь ему, но воспротивься его желаниям – и он уже не твой друг, он друг твоих врагов.
Не родство, не дружба удерживают людей под одной рукой. Страх. Всели страх в сердце человека, и он твой раб. Страх заставляет покоряться и повиноваться. Кто не боится тебя, тот становится твоим врагом.
Глава 8
Две черные дырявые юрты стояли рядом. Между ними горел огонь. Над огнем висел крутобокий продымленный котел. У огня, скрючив ноги, сидели Кишлик и Бичикэ, чистили луковицы сараны. Вечернее небо над степью было затянуто облаками. Стояла глухая тишина.
– Дождь будет? – Кишлик поднял взгляд на небо.
Жена ничего не ответила, опустив голову, сколупывала с тугих луковиц старые, желтоватые чешуйки.
– Скоро Бадай вернется. Может быть, Даритай-отчигин раздобрится и даст хурута.
И на этот раз Бичикэ не отозвалась. Прошло много времени, как Хасар непрошено ворвался в их жизнь, а Бичикэ все не может прийти в себя. Раньше была веселая, разговорчивая, теперь молчит и молчит. Глаза на него не поднимает, стыдится. Как больная стала. Жалко ее Кишлику, до слез жалко.
Ни в чем она не виновата. Еще хорошо, что подвернулся тогда нойон Джэлмэ.
Не то Хасар мог бы и увезти ее. Натешился бы и бросил в юрту к старым рабыням. Теперь они хоть вместе, вдвоем как-нибудь переживут горе. Бичикэ еще будет смеяться. И дети у них будут. Много-много детей.
Очистив луковицы, Бичикэ опустила их в закипевшее молоко.
– Вкусная еда будет! – Кишлик встал рядом с женой, наклонился над котлом, втянул ноздрями запах. – Еще бы немного хурута… А, Бичикэ?
Положив руку на ее плечо, притянул к себе.
– Э-э, твой халат совсем худым стал. И чаруки разваливаются. Придется поклониться Даритай-отчигину… Не даст только. Жадный. – Вздохнул, погладил ее по плечам, по склоненной голове. – А знаешь я о чем думаю, Бичикэ? Надо попроситься на войну. Лук держать в руках умею, мечом махать – хитрость невелика. Привезу добычи. Надену на тебя шелковый номрог, расшитые чаруки. А что? Кто был Джэлмэ? А его брат Субэдэй-багатур? А Мухали? А Джэбэ? Все свое счастье-богатство на войне отыскали.
– Зачем мне шелк и расшитые чаруки? – тихим голосом спросила Бичикэ.
Он и обрадовался, что она отозвалась, и испугался ее тихого, полного безнадежности голоса.
– А что тебе надо? Чего хочешь, Бичикэ?
– Хочу, чтобы жили, как раньше…
– И будем! Что нам мешает? Ты же видишь: я тот же. И ты та же.
– Я – нет. – Она прижала руки к груди. – Тут плохо. Больно. Меня будто раздели донага и навозной жижей облили.
Кишлик крепче стиснул ее плечи.
– Ничего. Мы с тобой вместе, и все будет хорошо. Кто мы с тобой?
Трава. Ветер к земле пригнет – встанем, копыта прибьют – подымемся. А что, нет?
Из сумеречной степи возник всадник, трусцой подъехал к юртам. Кишлик принял у него повод, принялся расседлывать лошадь. На Бадае, как и на Кишлике, был засаленный до блеска, с заплатами на локтях халат из козлиного меха, подпоясанный обрывком волосяной веревки. Отторочив седельные сумы и пустые бурдюки, Бадай бросил их на землю, сел к огню.
Кишлик догадался, что ничего съестного из куреня он не привез, но на всякий случай спросил:
– Ты просил хурута?
– Просил. – Бадай заглянул в кипящий котел, облизнулся. – Не дал Даритай-отчигин. Еще и отругал. Мало молока ему привозим. Живот мой пощупал и говорит: «Разжирел с моего молока».