– Велика твоя милость, хан Тэмуджин! – скосил глаза на нойонов. – Над нами не будет господина? А как же…

– Отныне у тебя один господин – я, хан. Ты волен, как эти нойоны.

– Ага… – Сорган-Шира совсем пришел, в себя. – Пусть небо хранит тебя, хан! Но прости недостойного. Что человеку воля, если из всего нажитого осталось только это, – он поддернул штаны.

– А что у тебя было?

– У меня была хорошая одежда, новая юрта, железные котлы и чаши из дерева…

– Куда же все это делось?

– У меня было все до сегодняшнего дня, – увильнул от прямого ответа Сорган-Шира.

– Мои воины ограбили тебя?

Сорган-Шира отвел взгляд. За него ответил Чилаун:

– Твои, хан Тэмуджин. Ограбили, избили, убили мужа Хадан.

– Где стояла ваша юрта?

– Недалеко отсюда. Вон там.

Не оборачиваясь, спросил у нойонов:

– Чьи воины шли там? – Нойоны притихли. – Твои, Хучар?

– Не мои, а твоего брата Хасара, – пробубнил Хучар, нарочно растягивая слова: радовался случаю досадить хотя бы такой мелочью.

– Хасар, иди сюда. Это верно?

Брат подошел неспешно, широко расставил ноги в гутулах, расшитых цветными нитками от загнутых носков до края голенищ. Крутая грудь закована в поблескивающие латы, на голове золоченый шлем, начищенный так, что можно смотреться, как в китайское зеркало, на шелковой перевязи с пышными кистями кривая сабля, обложенная чеканным серебром, – вырядился, синеперый селезень! Хасар презрительно повел круто изогнутой бровью на Сорган-Шира:

– Радовался бы, что в живых остался… Когда воины идут в сражение, им некогда разбирать, где враг истинный, а где затаились такие.

– Когда воины идут сражаться, Хасар, они должны в обеих руках держать оружие. А что у вас? Одна рука держит меч, другая хватает добычу. Когда это кончится? У нас войско или шайка разнузданных разбойников? У тебя спрашиваю, Хасар! Я вас спрашиваю, нойоны!

– Так было всегда, – с обидой сказал Хасар.

– А теперь будет иначе. Битва – рази врага обеими руками, повержен враг – бери его добро. Поезжай к своим воинам и верни этому человеку все.

Не утаивайте и обрывка веревки.

Сорган-Шира наконец поверил в свое счастье, осмелел, начал бойко перечислять, сколько чего у него похитили. К своим потерям добавил и коней Чимбая, оставленных в курене, и табун дойных кобылиц Таргутай-Кирилтуха.

Хасар вскипел:

– Может, и волосы с твоей головы похитили воины? Брат, я верну этому человеку все.

Но почему мои воины должны оставаться без добычи? Чем они хуже кэрэитов Ван-хана?

– А что кэрэиты?

– Что… Курени грабят. Или чужим можно? Своих утесняешь…

– Иди и делай, что велено! Джэлмэ, Боорчу, скачите к кэрэитам. Пусть не смеют брать ничего!

Он знал, что это вызовет недовольство воинов Ван-хана. Но не беда.

Пусть и хан-отец учится уважать его волю. Хану до сих пор стыдно за свое отступничество. Когда впервые после разгрома Коксу-Сабрака встретился с ним, пришлось даже успокаивать старика – так он клял коварство найманов и свое легковерие. Они дали друг другу слово впредь не слушать, никаких наговоров…

Ван-хан и его сын не замедлили явиться к Тэмуджину. В сопровождении своих нойонов поднялись на сопку, спешились. Тэмуджин приказал разостлать для хана войлок, сам остался сидеть на камне. Внизу на берегу реки воины разоружали пленных тайчиутов.

– Ты посылал ко мне Джэлмэ и Боорчу? – спросил хан.

– Посылал, хан-отец, с просьбой ничего не трогать в куренях тайчиутов.

Нилха-Сангун накрутил на палец стебель дэрисуна, резко дернул стебель оторвался у корня.

– По какому праву ты лишаешь нас добычи? – спросил он.

– Нилха-Сангун, пора бы знать, что не все взятое в бою добыча.

– Как так? Это что-то совсем новое…

– Не новое. Боорчу отбил у Коксу-Сабрака твоих людей, твою семью.

Почему-то он не посчитал это своей добычей.

– То – другое.

– Не другое, Нилха-Сангун. Улус тайчиутов – мой улус. Разве я могу допустить, чтобы его грабили?

Ван-хан удивленно вскинул голову. А Нилха-Сангун зло засмеялся.

– Твой улус! С какой стати? Мы все должны делить пополам.

Тэмуджин был терпелив. Хотя наскоки Нилха-Сангуна и раздражали его, он старался говорить спокойно. Важно было убедить Ван-хана. Конечно, захваченные курени тайчиутов он мог бы присоединить к своему улусу и без согласия хана, даже вопреки его воле. Но ссориться с ханом нельзя.

– Нилха-Сангун, ты спроси у своего отца, кто правил тайчиутами в давние времена? Мой отец Есугей-багатур. Скажи ему, хан-отец.

– Так было, – не очень охотно подтвердил Ван-хан.

Он, видимо, все еще не решил для себя, правильно ли сделает, если уступит свою добычу. Тэмуджин не дал ему времени на размышления.

Предназначая слова Ван-хану, сказал Нилха-Сангуну:

– Разбив меркитов, разве я не отдал вам свою долю добычи? А ты твердишь – пополам…

Попал в цель. Рябое лицо Ван-хана стало пестрым от прилившей крови устыдился.