Шрифт:
– Тот самый, – вздохнул Чиледу, сел на вязанку палок, воткнул в сырую землю нож. – Хорошая у тебя жена. Ты, наверное, счастливый.
– Моя жизнь полна радостей! Мы ждем ребенка. Потому я взял в помощники тебя, а не свою Каймиш. Почему ты сразу не сказал, что знаешь мою Каймиш? Она много говорила о тебе. Ты хороший человек!
– Не знаю, какой я… Вряд ли хороший.
– Но мы-то знаем! Не будь тебя, не обнял бы я свою Каймиш. Ты должен был нас сразу найти.
– Я даже не думал, что вы можете быть тут.
– Как не думал?! Где Тэмуджин, там и я. Мы родились в один день, я вырос в его одежде, я выделывал с ним овчины – как могу быть в другом месте? Кидай палки на телегу, поедем.
По пути он зашел в свою юрту, взял Олбора.
Каймиш узнала его не сразу. Сперва, прикрывая руками выпирающий живот, отступила, но, вглядевшись, охнула.
– Чиледу? Какой ты стал… другой. Что с тобой?
– Он же в плену. Раб. А ты спрашиваешь… Давай нам побольше еды!
Архи у Джэлмэ попросим. Будем сегодня праздновать! Ты спас мою Каймиш, я спасу тебя.
– Ой, Тайчу-Кури, подожди… – попросила Каймиш. – Чей у тебя мальчик, Чиледу?
– Нашел. Теперь мой. Сын.
– Иди сюда, маленький. Есть хочешь?
– Ну что ты спрашиваешь, Каймиш! – прикрикнул Тайчу-Кури. – Когда я был маленьким, всегда хотел есть.
Юрта Тайчу-Кури была не новая, но добротная. Пол застлан серым войлоком, у дверей возле чурки – куча оструганных палок; готовые стрелы, сверкая белизной, пучками висят под жердочками – уни. Тут были всякие стрелы: годоли – с тупыми костяными наконечниками, хоорцах – длинная, с острым, вытянутым наконечником – для дальнего боя, одора – тяжелая, с широким, плоским, как нож, наконечником – для ближнего боя…
Заметив, что Чиледу осматривает юрту, Тайчу-Кури сказал:
– Тут все мое. Тэмуджин дал. Он меня очень высоко ценит. Мы часто едим мясо. Что попрошу – дает. Хороший человек Тэмуджин!
– Хороший? – В душе Чиледу шевельнулась застарелая боль.
– Сам погляди! Что у меня было? Ничего. Что у меня есть теперь? Все.
В юрте жарко пылал очаг. Булькал в котелке суп-шулюн. Каймиш, разгоревшаяся, стеснительно улыбалась, показывая зуб с щербинкой: смущалась, что он видит ее с таким большим животом. Олбор, накормленный, обогретый, обласканный, взвизгивал щенком и катался по войлоку. У Чиледу было ощущение, что все это он уже как будто видел, и, напрягая память, припоминал, где, когда так же ярко пылал огонь, захлебывался от радости ребенок и женщина у очага счастливо улыбалась, потом понял: ничего не было, просто он много раз представлял себе жизнь с Оэлун, и она виделась ему как раз такой. Не удалось… Что ж, пусть будут счастливы Каймиш и Тайчу-Кури. Как хорошо, что он сумел там, в курене меркитов, понять Каймиш. Коли бы все люди так понимали друг друга, если бы не душили окровавленными руками чужую радость…
Недавно он видел издали Оэлун. Едва удержался, чтобы не подойти к ней. Вовремя опомнился. Не будет он больше тревожить ее и свое сердце.
Засохший корень не даст ростков, обгорелое семя не пустит корней…
– В твоих глазах все время ненастная ночь, – сказал Тайчу-Кури. Нашел нас – горю конец. Я пойду к Тэмуджину, поклонюсь ему. И ты поедешь в родные кочевья.
– У меня нет родных кочевий… Мне нельзя к меркитам.
Он рассказал, как жестоко наказан был Тайр-Усуном.
– Натерпелся ты из-за моей Каймиш! Даже больше, чем я из-за Тэмуджина. Но ничего. Если меня ругают, я всегда говорю себе – хорошо, что не бьют, когда бьют – хорошо, что не ломают кости, а ломают кости хорошо, что в живых оставляют. Так говорю себе и всегда доволен бываю.
Пока жив, все можно пережить и наладить. Тебе нельзя к меркитам? И не надо. Оставайся у нас. Будешь помогать мне. Уж мы с Каймиш тебя не обидим.
– Надо подумать…
– Да что тут думать! Ты и твой сын будете жить с нами.
Глава 11
Сын у Тэмуджина родился в восьмой день третьего летнего месяца.
Был вечер. Шел мелкий теплый дождь. Тэмуджин одиноко сидел у открытого дверного проема. В юрту вползала густая сырость, под дождем шуршала иссохшая в жару трава. Только что ушел Теб-тэнгри. Шаман был недоволен.
– Я склонил на твою сторону многие племена. Люди ждут тебя. А ты слушаешь сладкие речи своего анды и не хочешь двигаться с места. Не уподобляйся ожиревшему тарбагану, которому страшно и шаг ступить от норы.
Вольные племена… Братство нойонов… Это годится для сказок. Сейчас люди ждут другого.
– Тебе ведомо, чего хочет небо и чего ждут люди. А мне бы узнать одно – чего добиваешься ты? Для себя. Где твой отец и наш покровитель Мунлик?
Где твои братья? Я рад оказать им благодеяние. У них будет все, что было при моем отце. Но они не идут ко мне. Почему?
– Я им сказал: «Подождите, еще не время».
– Вот как! – неприятно был удивлен Тэмуджин. – Других и шлешь, и зовешь, а родичам не время. Смутны твои речи, шаман!
– Таргутай-Кирилтух знает, кем был мой отец при твоем отце и кто я есть при тебе. За моим отцом смотрят сотни глаз. Если он пошевелится, его убьют. Он придет, когда, страшась твоего гнева, его не осмелится тронуть никто.
– Неужели ты думаешь, что такое время придет?
– Сидеть будешь – не придет. У тебя уже есть почти все, что было у твоего отца. Обладая всем этим, чего хотел твой отец? Он хотел стать ханом. Только смерть помешала ему. А что мешает тебе?