Добившись своего, полюбовался на плоды своего труда и вернулся на кухню, где налил еще бокал вина, присел и посмотрел на стопки книг, которые так и остались лежать на паркете у камина.

Это книги деда. Они стояли на самодельных стеллажах в его комнатке, когда-то маминой, где спал Володя, когда оставался у дедушки с бабушкой ночевать или гостил у них летом. Книжками была забита и большая стенка в гостиной, там, где у других людей стояли хрустальные бокалы и парадные чайные сервизы. Дед постоянно доставал что-то новое, даже когда-то уже прочитанное. Книги он любил и испытывал к ним какой-то священный трепет. Прежде всего, это были подписные издания. Те самые недорогие огоньковские подписки советского времени, выходившие миллионными тиражами, за которыми очередь занимали с ночи. Фетиш того времени — иметь библиотеку, читать, быть начитанным. Это считалось престижней, чем иметь дачу, машину и прочие блага. Подписки на собрания сочинений советских и мировых классиков оформляли на комбинате начальству и передовикам производства, а Василий Степанович Березин как раз и был передовым бригадиром. Дома он оправдывался, что как бригадир должен подавать пример другим. Работа у него такая. Лукавил, конечно. Жена и дочь отлично понимали, что если бы работа его к этому не обязывала, он все равно где-нибудь добывал бы эти свои книжные сокровища. Да и сами они любили читать.

Так у них в доме поселились Джек Лондон, которого ни у кого из знакомых мальчишек не было, Конан Дойл, Стивенсон, Золя, Фейхтвангер, Мопассан, Брет Гарт, О. Генри, сочинения русских и советских классиков.

Попадались и несвойственные для такого ряда книги — Бунин, Платонов, Зощенко, Паустовский. Володя читал все подряд, занимая чтением любую свободную минуту. Книжная жизнь героев, их истории казались ему порой значительнее, реальнее собственной жизни, интереснее того, что происходило вокруг.

Любимой серией деда была — «Пламенные революционеры». Он следил за выходом новых томиков по специальной газете, настоятельно просил, чтобы в комбинатовском книжном магазине ему оставили новинку. Эта серия была не по подписке, томики приходилось отлавливать. Среди них попадались настоящие шедевры. А потом, когда в школе по истории изучали что-либо близкое к этому периоду или к этой теме, дед доставал книжку с полки — часто из второго ряда, где она стояла, забытая и невидная, — и давал Володе. Сам он не читал книг, не успевал, только просматривал. Но имел на лучшие из них какое-то верное чутье. Причем имена не всегда бывали «громкими». Деду достаточно было открыть книжку, как-то особо понюхать ее, повертеть в руках, посмотреть аннотацию, введение, открыть в нескольких местах — и все: он составлял свое мнение, и, как часто убеждался Володя, безошибочное.

Володя получил представление об истории в основном из книг библиотеки деда. Когда как-то разговор зашел о революционерах, дед подсунул ему «Нетерпение» Юрия Трифонова, и Володя сразу же, еще тогда, решил, что никогда не пойдет в революцию, какой бы она ни была. Он не будет разрушать. Эти люди, которые жили в этой стране до него, хорошие и умные, смелые люди, столько разрушили, что теперь нескольким поколениям надо будет создавать и создавать, пока не приведут страну в порядок. Так он решил, прочитав «Нетерпение».

Вообще, дед был в его жизни главным человеком — после мамы, конечно. Кроме страсти к книгам у деда была страсть к костюмам. На комбинат он ходил в рабочей спецовке. А после работы — в костюме. И носил отглаженный костюм дома, «даже в туалет», как подшучивала бабушка.

У деда в костюме была какая-то особая выправка. Он не был профессиональным военным, но очень походил на строевого офицера. А вообще-то он происходил из крестьян. Его отец пришел пешком в город, где они и жили с тех пор. На войне дед был простым солдатом. Дошел до Праги, имел ордена, остался жив, хотя и перенес контузию, после которой его из армии списали.

Непонятно почему, но костюмы были его слабостью. В старости, уже в конце жизни, он донашивал пиджак от черного костюма, а брюки — от коричневого. Бабушка умела аккуратно чинить и штопать. Подкладку пиджака она меняла несколько раз. Пиджак, несмотря на ее старания, выглядел все равно поношенным. Володя помнил, как лоснились рукава у последнего дедова костюма. Дед проявлял требовательность и к рубашкам. У него были четыре любимые рубашки, и никаких новых он не признавал. Профком, домашние исправно дарили ему на 23 февраля и в День металлурга рубашки из чистого хлопка. Однако дед, поблагодарив, откладывал их, даже не распечатывая. Бабушка умудрялась штопать воротнички и манжеты так, что, по мнению деда, они были как новенькие.

Дед учил Володю, что человек, что бы на нем ни было надето, должен быть предельно аккуратен. И теперь, когда он покупал новый костюм, то, стоя перед зеркалом в примерочной, думал: что сказал бы Василий Степанович Березин, бригадир комбината, о его новом костюме. О костюме, заказанном у дорогого итальянского портного. У Степанкова были пиджаки и от Кардена, и от Босса, и от Гуччи. Таковы опознавательные знаки системы, в которой он жил и работал. Степанков подчинялся этому легко, даже с каким-то удовольствием. Он быстро вошел во вкус ношения темных однобортных костюмов, черных ботинок и неярких стильных галстуков. А пришиваемая вручную подкладка с магическими названиями фирм наполняла его сердце мальчишеской радостью. Это удобно, достойно и было бы одобрено дедом. Так он играл с самим собой, носил свою семью в своем сердце.

А с книгами иногда доходило до смешного. Дед являлся домой с покупкой, разворачивал книгу и показывал бабушке. Она смеялась:

— Лучше б конфеты купил, что ты тащишь сюда то, что у нас уже есть? Библиотеку решил открыть? Тебе библиотек не хватает? Вон выйди на улицу, на каждом углу по библиотеке. Деваться некуда от твоих книг. — Потом она сбавляла тон (они с дедом жили дружно): — Конфет не сообразишь купить жене, а все книги да книги. Ты же не читаешь, не успеваешь. Их уж ставить некуда.