— Ста-арой? — вскричала Линда. — Но, мисс Боннэр…

— Вы очень добры, дорогая, но то, что я видела… — Черты ее подвижного выразительного лица напряженно застыли. — От этого люди старятся. Особенно сильно от этого стареют женщины.

Прокурор Хендрикс, который начал бегать взад-вперед по веранде еще за час до приезда певицы, кашлянул и взглянул на Эллери. Они договорились, что вести беседу будет Эллери, но Хендриксу, очевидно, не терпелось перейти к делу.

Шеф Дейкин вообще не смог сдержаться.

— Вот что хотелось бы мне знать, мисс Боннэр, — требовательно начал он, — это почему же, гром меня расшиби, вы не приехали со своей историей двенадцать лет назад — пока шел суд над мистером Фоксом?

— Для джентльменов из органов правопорядка Райтсвилла, — вставил Эллери, — вполне естественно настойчивое стремление получить ответ на этот вопрос, мисс Боннэр.

— Ох, да я не могла! — быстро ответила Габриэль. — Во-первых, я находилась на другом континенте. И еще — об убийстве Джессики я узнала лишь несколько месяцев спустя, после того как ее мужа отправили в тюрьму за это.

Слова «убийство» и «тюрьма» она выговорила очень легко, так, как если бы они постоянно были у нее на уме, а то и на языке… на любом языке.

— Может быть, вы расскажете нам тот случай, мисс Боннэр, все целиком, как помните.

Рассказ этой непонятной женщины развивался спокойно, без драматических жестов или особенной интонации. И пока Эллери его слушал, в нем крепло впечатление колоссальной усталости, накопившейся в Габриэль Боннэр, великой усталости, ставшей частью ее натуры, привычным, ежесекундным ощущением смерти.

На той неделе двенадцать лет назад Габриэль Боннэр пела в Нью-Йорке — это был заключительный концерт триумфального турне по Америке. Она знала о болезни Джессики, но ее обязательства не позволяли навестить подругу. После концерта, сама чувствуя, как вымоталась от длительного турне, и стремясь быстрее добраться домой в пригород Монреаля, она тем не менее поступила импульсивно и остановила «Атлантический экспресс» в Райтсвилле.

— Как бы я ни устала, — сказала Габриэль, — но просто проехать мимо, не испытывая угрызений совести, я не могла. Мы с Джессикой были настоящие друзья и постоянно переписывались многие годы. Мне сообщили, что я смогу следовать дальше через час, местным поездом. Получалось, что у меня есть для нее по крайней мере полчаса. Такси довезло меня прямо от станции до дома Джессики… — она повела черными глазами в сторону тихого, темного соседнего дома, — и заехало за мной вовремя, чтобы я успела на местный поезд. У Джессики я пробыла, вероятно, минут тридцать пять. Она очень обрадовалась, увидев меня, хотя, как мне показалось, ее сильно беспокоила какая-то мысль. А я — я была счастлива узнать, что она начала выздоравливать после пневмонии.

Габриэль сразу же пригласила Джессику приехать к ней погостить.

— Каждая женщина нуждается в перемене обстановки, — с улыбкой сказала Габриэль подруге, — а ты только что перенесла серьезную болезнь. У меня в Монсьеле, Джессика, ты сможешь проводить время в абсолютной праздности — будешь изображать grande dame, ma cherie [14] и быстро-быстро поправляться. Мы будем в доме совсем одни, ты и я. И живи там сколько хочешь — пока вытерпишь мое общество. Что ты скажешь? Поехали ко мне прямо сейчас! Или приезжай завтра.

Но Джессика слабо улыбнулась, поблагодарила Габриэль и сказала, что не сможет, во всяком случае, не теперь, хотя ей этого очень бы хотелось. Габриэль ее не упрашивала, поскольку Джессика казалась расстроенной и думала о чем-то другом. Несколько минут ностальгических воспоминаний и объятий — и Габриэль уехала, села на часовой поезд и продолжила путь домой.

А дома ее уже поджидал импресарио.

— Я чуть с ума не сошла, — вздохнула мисс Боннэр. — Этот мерзавец прилетел из Нью-Йорка, спеша опередить меня. У него были полны руки билетов и контрактов. Совершенно неожиданно передо мной открылась блестящая возможность, сказал он, совершить большое турне по Южной Америке и Европе. Такого шанса ждут годами. Я пыталась пожаловаться на усталость, но он был неумолим.

Короче, я даже не распаковала вещи. Той же ночью мы были в Нью-Йорке, а там мой импресарио посадил меня на самолет во Флориду. В Майами я еще раз сделала пересадку и полетела в Южную Америку. У меня не было времени даже дух перевести. Вот так я и не узнала, что во время моего перелета на другой континент Джессика скончалась. И позднее, концертируя в Южной Америке, я ничего не знала об аресте ее мужа. Ко времени окончания процесса я уже находилась в Европе.

Неподвижно глядя в темноту, она замолчала.

— Письмо, — мягко напомнил Эллери.

Она очнулась:

— Ах да, письмо. После моего спешного отъезда из Монреаля оно догоняло меня несколько месяцев. Ничего не зная о моем турне, Джессика, естественно, адресовала его в Монсьель. Глупая служанка переправила его по неверному адресу в Южную Америку, вот оно и носилось за мной по всей Южной Америке и Европе, пока не настигло в Праге. Но и тогда я еще не знала о смерти Джессики. Я хотела сразу же ответить на письмо, объяснить свой неожиданный отъезд, но те дни были очень плотные, и прошла целая неделя. В это время я узнала печальную новость.