Сержанты стояли в дверях, проверяя снаряжение, а командир сновал среди парашютистов, хлопал их по плечу, шутил, предсказывал будущее, воодушевлял, словно было это накануне боя, будто всем угрожала опасность. На похлопывание по плечу ответил Гидеон легкой улыбкой, мелькнувшей на тонких губах. Был он худощав, выглядел почти аскетом, правда, очень загорелым. Острый глаз, глаз легендарного командира-блондина мог заметить вздувшуюся на юношеской шее голубую, часто пульсирующую жилку.

И тут-то палящий зной ворвался в полутемные ангары, безжалостно уничтожил и выжег последние бастионы прохлады, опаляя все серым пламенем. Подан сигнал. Загудели моторы. Птицы взметнулись с летной полосы. Самолеты задрожали, стронулись, тяжело покатились вперед, стали набирать скорость, без которой взлет невозможен.

«Я должен выйти в поле и встретить его рукопожатием».

Приняв решение, Шейнбойм закрыл тетрадь. Месяцы армейской службы и в самом деле закалили парня. Трудно поверить, но кажется, он начинает взрослеть. А еще ему пора научиться, как вести себя с женщинами. Пора бы — раз и навсегда — избавиться и от робости, и от сентиментальности: это пусть оставит он женщинам, а самому — быть твердым, как сталь. А как выросли его успехи в шахматах. Вскоре он сможет всерьез угрожать отцу родному, и, быть может, в один прекрасный день даже сокрушит меня. Всему свое время. Но главное, не приведи ему Господь жениться на первой же отдавшейся девушке. Пусть покорит пару-тройку девчонок до того, как станет под свадебный балдахин. Но только в ближайшие годы он должен народить внуков. И побольше. У Гидеоновых отпрысков будут два отца: сын мой взрастит их, а я открою пред ними духовные горизонты. Второе поколение росло под сенью наших деяний. Потому-то и запуталось. Диалектика. Но третье поколение станет удивительным синтезом, плодом благословенным: спонтанность они унаследуют от отцов своих, а духовность — у дедов. Это будет славное наследие, очищенное от перекосов наследственности. Эту фразу следует занести в записную книжку, в свое время она появится в одной из из моих будущих статей. Я гляжу на Гидеона, на его товарищей, и становится мне очень грустно: от них веет банальным отчаяньем, унынием, каким-то насмешливым цинизмом. Не способны любить всем сердцем, не умеют ненавидеть всей душой. Ни восторга, ни отвращения. Отчаянье в чистом виде. В моих словах нет укоризны: отчаянье и вера — вечные сестры — близнецы. Только речь идет об отчаяньи мужественном, страстном, не о сентиментальной, меланхолической тоске. Посиди спокойно, Гидеон, перестань почесываться, не кусай ногти. Я прочту прекрасные страницы из Бреннера. Ты корчишь рожи? Отлично. Я не стану читать. Поди-ка ты прочь и расти себе бедуином, если тебе так хочется. Но знай: не прочтешь Бреннера — никогда не поймешь ЧТО есть отчаяние и ЧТО такое надежда. Здесь ты не найдешь плаксивых стишков о шакале, попавшем в западню, о цветах в пору листопада. У Бреннера все объято пламенем. И любовь, и ненависть. И если не вы, то, быть может, сыновья ваши воистину познают свет и тень. Славное наследие, очищенное от перекосов наследственности. Нет, третье поколение мы не позволим развратить баловством и декадентской поэзией благородных девиц. Самолеты близко. Возвратим Бреннера на полку, выйдем в поле, будем гордиться тобой, Гидеон Шейнбойм.

Широкими шагами пересек Шимон Шейнбойм лужайку, прошел по асфальтовой дорожке, направляясь к юго-западной делянке — вспаханному полю, где должны приземлиться парашютисты. По дороге он задержался у клумб, вырывая сорняки, исхитрившиеся укрыться в тени цветущих кустов. Маленькие, голубые глазки Шейнбойма удивительным образом всегда выискивали и находили сорную траву. Правда, несколько лет тому назад из-за возраста он оставил работу садовника, но до последнего своего дыханья не прекратит он беспощадной борьбы с сорняками, окидывая клумбы взглядом сыщика и выдергивая каждый дикий стебель. В такие минуты думал он о своем преемнике, парне, который был моложе его на сорок, лет, и в чьи руки передал он работы по озеленению. «Этот местный художник, рисующий акварели, получил цветущий, сад, но из месяца в месяц все идет под откос и гибнет прямо на глазах.

Стайка возбужденных ребятишек рысцой пронеслась мимо Шимшона Шейнбойма. Дети яростно спорили о типах самолетов, что пролетали над долиной. Поскольку все происходило на бегу, то доводы, излагаемые громкими криками, сопровождались тяжелой одышкой. Шимшон поймал одного из них за плечо, остановил его силой, в упор разглядывая его, сказал:

— Ты Заки.

— Отстань, — сказал мальчик

Шейнбойм произнес:

— Что за крики? Самолетами забиты ваши головы? А запросто бегать по цветочным грядкам, где написано: "По газонам не ходить" — это вам дозволено? Все дозволено? Сплошная анархия? Смотри мне в лицо, когда с тобой разговаривают, да отвечай, как человек, иначе…

Но Заки улучил минутку среди потока слов, низвергаемых на него, и вдруг хитроумным, дикарским рывком освободился от держащей его цепкой руки, юркнул в кусты, а оттуда скорчил обезьянью рожу и высунул язык.

Шейнбойм поджал губы. Молнией пронеслись мысли о старости, но он ту же их отбросил, произнеся про себя: "Порядок, Мы еще об этом позаботимся, Заки, то бишь, Азария, По приблизительным подсчетам ему, наверно, не меньше одиннадцати лет, а может, и все двенадцать. Дикарь. Леший.

А пока что парни, проходящие стажировку в кибуце, заняли наблюдательный пост на верхушке водонапорной башни, окидывая оттуда взглядом расстилавшуюся пред ними долину. Это напомнило Шейнбойму картины русских пейзажей. На секунду и он чуть было не поддался соблазну взобраться на башню и издали со всем комфортом понаблюдать за приземлением парашютистов. Но мысль о предстоящем мужском рукопожатии заставила его прибавить шаг. Он вышел к краю поля. Остановился. Ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, великолепная шевелюра ниспадает на лоб. Он расстегнул ворот рубашки, устремил в небо твердый, свинцовый взгляд, наблюдая за двумя транспортными самолетами. Морщины придавали особую значительность лицу Шимшона Шейнбойма, их узор, будто нанесенный резцом гравера, являл редкое смешение гордости, раздумий и некоего намека на сдерживаемую иронию. Густые белые брови придавали его облику что-то от святых старцев с православных икон. А самолеты тем временем завершили первый круг, и один из них приближался, разворачиваясь в небе над полем.

Губы Шимшона Шейнбойма чуть разжались, послышался невнятный

напев, сдержанный, глубокий: какая-то старинная русская мелодия затрепетала в груди.

Первое звено парашютистов выбросилось из распахнутого настежь бортового люка. Маленькие темные фигурки рассыпались и пространстве, будто семена, сорвавшиеся с ладони сеятеля, изображенного на старинной картине.

Тут и Рая Гриншпан высунулась из окна кибуцной кухни, с силой размахивая половником, словно предупреждая парашютистов о приближающихся кронах деревьев. Из-за нестерпимого зноя она обливалась потом, лицо ее пылало, грубое платье облепило крепкие, волосатые ноги. Она тяжело дышала, свободную руку запустила в свои растрепанные волосы, но вдруг, повернувшись к товаркам по кухне, стала кричать:

— Скорее! К окну, подружки! Там Гиди! Гиди в небесах! — и онемела в замешательстве.

Еще первое звено парашютистов плавно парит между небом и землей, будто горсть пуха, пущенная по ветру, второй самолет снизился и выбросил отделение Гидеона Шенгава. Парашютисты сгрудились у распахнутого люка, возбужденные, тесно прижимаясь друг к другу, спрессованные в единый ком, спружинившийся, пропитанный потом. Когда пришла очередь Гидеона, он сжал зубы, напряг колени, прыгнул, словно выброшенный из материнского лона, падая в гущу зноя и света. Дикий, протяжный вопль вырвался и глотки. Он падал и видел знакомые с детства места, поднимающиеся ему навстречу, он падал, обозревая крыши и деревья, он падал, приветствуя землю судорожной улыбкой, он падал на виноградники и мощеные тропки, навесы и сверкающие трубы, он падал, и сердце его переполняла радость. Ни разу в жизни не испытывал он столь сильной любви, от которой мурашки шли по спине. Все мускулы напрягались, будто родник удовольствий забил внутри, в животе, — он чувствовал его всем телом, спиной, корнями волос. Как безумец, кричал Гидеон от переполнявшей его любви, сжатые в кулаки пальцы до крови впивались в ладони. Но вот стропы купола дернулись, ударив его под мышками, с силой обхватив бедра. В мгновение ока почувствовал он, будто невидимая рука тянет его обратно, ввысь, в самолет, в сердцевину неба. Сладкое паденье сменилось медленным, мягким качанием, будто ты в колыбели или погружаешься в бассейн с теплой водой. Но вдруг охватила его безумная паника: как они там, внизу, узнают меня? Как различат одиночку среди моря белых парашютных куполов? Сумеет ли их заботливый, любящий взгляд выбрать меня и только меня из всех, кто в небе? Отец и мать, прелестные девушки, малые детишки — все-все. Нельзя мне затеряться в массе парашютистов. Ведь я — это я, и меня они любят.