— Тогда я готов проголосовать за Лу-Чу обеими руками, — меланхолично заявил высокий молодой человек. — Земной рай без убийц! Звучит неправдоподобно.

— И я сказал бы, что это отнюдь не типично для японцев, — вмешался в разговор издатель Карен.

Она посмотрела на него и передала по кругу чашу с чаем. Журналист из литературного еженедельника задал ей вопрос.

— Попробуйте чай, — отозвалась Карен. — Нет, я не помню Лафкадио Херна. Мне было всего семь лет, когда он умер. Но мой отец его хорошо знал — они вместе преподавали в Токийском университете… Ну разве чай не восхитителен?

Восхитительной была ирония, а не чай. Первым содержимое чаши попробовал долговязый молодой человек в пенсне, по фамилии Квин. Он писал детективные романы и не относился к числу важных гостей.

Однако в данный момент мистер Квин не смог распознать эту иронию: понимание пришло к нему позже и при куда менее приятных обстоятельствах. А тогда он только сказал, что чай и правда восхитителен, хотя про себя подумал: «Ну и мерзкое пойло». Затем передал чашу своему соседу — мужчине средних лет, сильно напоминающему гориллу и по-студенчески сутулому. Только тот даже не стал пробовать чай, пустив чашу дальше по кругу.

— Я готов разделить с вами все, — патетически разъяснил Карен этот крупный мужчина, — кроме чайных эмбрионов.

Собравшиеся дружно рассмеялись: ни для кого не было секретом, что доктор Джон Макклур знал о Карен Лейт больше, чем кто-либо на свете, и предполагал в скором времени выяснить о ней еще очень и очень многое. Его проницательные светло-голубые глаза в тяжелых глазницах не отрывались от хозяйки дома.

— Но, доктор, — воскликнула дама, пишущая нечитаемые романы-кирпичи о Новой Англии, — в вас нет ни искры поэзии!

— В эмбрионах ее тоже нет, — парировал доктор Макклур, и даже Карен еле уловимо улыбнулась.

Директор издательства «Уорлд», пытавшийся вспомнить, в каком году умер Лафкадио Херн, наконец, произнес:

— Не обижайтесь на меня, мисс Лейт. Но значит, вам сейчас около сорока лет?

Карен принялась с невозмутимым видом размешивать чай в другой чаше.

— Замечательно, — пробормотал мистер Квин. — Мне говорили, что в эти годы жизнь только начинается.

Робкий и усталый взгляд Карен теперь был прикован к груди доктора Макклура.

— Это просто совпадение. Жизнь начинается и в пятьдесят и в пятнадцать лет. — Она негромко вздохнула. — Жизнь начинается, когда приходит счастье.

Женщины многозначительно переглянулись, понимая, что имеет в виду Карен: ведь к ней в одно и то же время пришли и слава и любовь. Одна из них не без тайного коварства осведомилась у доктора Макклура, что он об этом думает.

— Я больше не принимаю роды, — коротко бросил тот.

— Джон! — упрекнула его Карен.

— Ну что ж! — махнул он массивной рукой. — Я не интересуюсь началом жизни. Я интересуюсь ее концом.

Никто не стал объяснять, что он подразумевает, поскольку доктор Макклур был заклятым врагом смерти.

Некоторое время все молчали. Доктор Макклур не только постоянно имел дело со смертью, но и обладал мощной духовной энергетикой, заставляющей людей притихнуть, часто помимо их воли. В нем чувствовалась какая-то чистота, будто скопившаяся пыль и земная грязь стерилизовались от контакта с ним, а у собеседников возникала неловкость, и они начинали думать о карболке и белых халатах. Одним словом, его воспринимали как верховного жреца некоего эзотерического культа. О нем ходило немало легенд.

Деньги и слава для него ничего не значили, возможно, потому, как утверждали завистники из числа его коллег, что и того и другого у него хватало с избытком. К большинству людей он относился как к насекомым, копошащимся под окуляром микроскопа, и считал их пригодными лишь для лабораторных исследований. А когда они начинали его раздражать, он нетерпеливо прихлопывал их своими большими волосатыми руками.

Доктор Макклур был человеком рассеянным и неряшливым. Никто не помнил, когда он носил хоть какой-то другой костюм, а не этот, старый, коричневый, мятый, с потрепанными лацканами и манжетами и небрежно болтавшийся на плечах. А еще он был человеком физически сильным и очень усталым и, хотя выглядел моложе своих лет, в то же время казался столетним старцем.

Любопытный парадокс: этот суровый человек, внушавший людям искренний страх и заставлявший их чувствовать себя детьми, сам был сущим ребенком во всем, кроме его работы. Он часто бывал сердит, беспомощен, а в большом обществе — даже робок и совершенно не сознавал, какое впечатление производит на окружающих.

Теперь Макклур не отводил от Карен страстного, умоляющего взгляда — так смотрят дети на мать в минуты крайней опасности — и недоумевал, почему все внезапно смолкли.

— А где Эва, Джон? — торопливо спросила Карен. Когда доктор смущался и не знал, что ему делать, у нее обычно пробуждалось шестое чувство.